Чтение онлайн

Хронологические рамки данного труда были заданы мной исходя из этих историографических соображений. Переход к модерности ознаменовался новыми подходами к восприятию тела, гендера и пола, многие из которых базировались на естественно-научных представлениях и понятии рационализма. Данная книга открывается событиями около 1870 года, когда в царской России впервые появилась медицинская модель однополой любви. Специфическое и узкое разрешение проблемы, предложенное в рамках данной модели, – сталинистское введение принудительной гетеросексуальности в конце 1930-х годов – завершает книгу. В эпилоге я бегло очерчиваю некоторые из последствий такого решения для российского общества – с 1940-х вплоть до 1990-х годов – и предлагаю пути дальнейших научных поисков.

На моем исследовании, естественно, сказались степень доступности источников и ограничения, чинимые научным изысканиям в постсоветской России. За десять лет, прошедшие после краха советского режима, западные читатели привыкли к потоку беспрецедентных открытий, хлынувшему из архивов Российской Федерации. В этой книге использованы судебные дела времен царской России и СССР, медицинские и юридические документы, личные бумаги – источники, ставшие доступными в результате новой открытости архивов. Есть, однако, некоторые важные источники, которые я не смог найти, а также темы, которых я намеренно избегал. За время работы я пришел к выводу, что наиболее подробные документы, касающиеся принятия и проведения в жизнь в 1933–1934 годах закона против мужеложства, находятся, вероятно, в архивах Министерства внутренних дел России (МВД), Федеральной службы безопасности (ФСБ – правопреемницы ОГПУ/НКВД/КГБ) или Архиве Президента Российской Федерации (АПРФ). Все эти организации придерживаются политики крайней закрытости, и любой специалист понимает, насколько сложно заполучить в их фондах документы по интересующей нас тематике [82] .

В этих архивах могут находиться вполне конкретные ответы на вопросы о большой политике, относительно которой мне в данной книге остается лишь строить гипотезы. Причины неожиданного интереса государства к мужчинам-гомосексуалам в 1933 году, о котором я говорю в седьмой главе, остаются неясными. Неизвестно, обсуждали ли в то время руководители компартии и полиция женские однополые отношения как проблему. Также неизвестно точное число мужчин, арестованных и брошенных в тюрьмы с 1933 по 1959 год за гомосексуальные акты. Мы не знаем, имели ли место попытки пересмотра после-сталинскими партией и правительством законодательства против мужеложства, равно как и не знаем, какие решения принимались на протяжении советского периода, чтобы продолжить это законодательство активно применять. Также нет ответа на вопрос, беспокоило ли руководство страны то обстоятельство, что лица, возвращавшиеся из ГУЛАГа в конце 1950-х годов, несли в широкие массы лагерные сексуальные практики (включая однополые отношения). Мы располагаем лишь фрагментарной картиной лечения гомосексуальности в Советской армии. Эта тема еще не исследована, но, судя по всему, степень доступности необходимых документов будет напрямую зависеть от развития процессов демократизации в Российской Федерации. Несмотря на демократические преобразования, исследования тем, связанных с сексуальностью, остаются неким табу для постсоветских академических кругов, и это ставит преграды тем, кто интересуется регулированием гомосексуальности при советской власти. Даже самые маститые исследователи, попытайся они получить доступ к ключевым документам в специальных архивах, столкнулись бы с многочисленными препонами и получили бы лишь небольшую отдачу от таких усилий.

Именно поэтому я решил ограничиться документами нижестоящих организаций и был вознагражден обилием информации, которая в них содержалась. Основные данные я почерпнул из медицинской и юридической литературы по половым извращениям, изданной в царской России и СССР. Бесценными документами оказались и неопубликованные судебные отчеты по делам, касающимся половых преступлений (мужеложство, различные формы сексуального развращения несовершеннолетних и однополое изнасилование). Документы из архивов народных комиссариатов здравоохранения и юстиции РСФСР, Прокуратуры СССР и Коммунистической партии Советского Союза предоставили контекст для этих судебных отчетов. А из дневников и мемуаров была почерпнута информация, недоступная в официальных источниках.

Медицинская литература подразделяется на несколько основных дисциплин, начиная с судебной медицины XIX века, а затем – с 1880-х годов – психиатрии и судебной психиатрии. В 1920-х годах эндокринология и (в гораздо меньшей степени) социальная гигиена также затрагивали тему гомосексуальности – правда, с совершенно различных исходных позиций. В 1905–1930 годах научно-популярная литература по морали и половому просвещению была одним из главных рычагов распространения предписаний о сексуальности за пределами узкого круга специалистов [83] . К середине 1930-х годов количество советских профессиональных дискуссий по гомосексуальности резко сократилось. В изданиях по судебной медицине и психиатрии 1940–1950-х годов встречаются лишь отрывочные заметки по данному вопросу. В целом из доступной нам литературы следует, что медицинские истории лиц, вступавших в однополые отношения, описывают более ста случаев. Самые ранние из них датируются 1860-ми годами, а позднейшие из рассматриваемых в этой книге – 1960-ми [84] .

Мной использовались судебные уголовные дела за период с 1862 по 1959 год. Большинство из них рассматривалось в городских судах Москвы. Документы из этих уголовных дел были получены в Центральном государственном историческом архиве Москвы (ЦГИАМ) и Центральном городском архиве Москвы (ЦГАМ). Сведения о небольшом числе уголовных дел, рассматривавшихся в других городах и регионах, почерпнуты из дореволюционной судебной литературы. Другим источником уголовных дел царского периода был личный архив петербургского юриста Анатолия Федоровича Кони, хранящийся в Государственном архиве Российской Федерации в Москве (ГАРФ). Он содержит копии следственных и судебных документов, собранных Кони, семь из которых – по поводу однополого изнасилования, развращения малолетних или секса по обоюдному согласию. Любопытное дело периода Гражданской войны об уголовном преследовании в Москве епископа Палладия за «противоестественные действия» с четырнадцатилетним послушником было обнаружено в ГАРФ в фонде Народного комиссариата юстиции РСФСР, в разделе документов по отделению Церкви от государства. Публикации воинствующих атеистов – еще один источник, повествующий о вынесении приговоров по однополым правонарушениям в среде духовенства в первые годы советской власти. Мне не дали разрешения изучить судебные описи уголовных дел Московской области, хранящиеся в Центральном государственном архиве Московской области (ЦГАМО) и содержащие судебные отчеты о преступлениях, совершенных в 1917–1930 годах [85] . По этой причине, описывая 1920-е годы (время, когда мужеложство было номинально легализовано), я использую только судебную литературу. За означенный период всего несколько человек в России (за исключением, возможно, последователей церкви) могли формально подлежать уголовному преследованию за мужеложство (между согласившимися на него взрослыми), хотя опубликованные отчеты ясно свидетельствуют, что за открытую демонстрацию однополого влечения в общественном месте или за его направленность на малолетних или несовершеннолетних, мужчины и женщины попадали под уголовное преследование. Эти случаи рассмотрены в шестой главе [86] .

В ЦГАМ, где сосредоточены московские судебные отчеты за 1930-е и последующие годы, я обнаружил отчеты по шестнадцати уголовным делам о мужеложстве или однополом развращении несовершеннолетних за период с 1935 по 1959 год. (Следует помнить, что речь идет о выборочных делах, проходивших через обычные народные суды в эпоху, когда НКВД арестовывало и осуждало никому точно не известное число советских граждан за подобные «преступления», часто на основании сфальсифицированных улик или выбитых под пытками показаний.) Из числа уголовных дел, прошедших через обычные суды и хранящихся в ЦГАМ, в восьми фигурируют взрослые мужчины – эти дела относятся к 1935–1941 годам. В них названы и описаны случаи тридцати шести обвиняемых, которым вменялось, в первую очередь, добровольное мужеложство. В семи из этих дел сохранились приговоры и апелляционные жалобы осужденных, в которых отражены ценные детали судебного разбирательства, такие как обстоятельства совершения преступления, возраст, род занятий, образование, гражданский и партийный статус большинства обвиняемых [87] . Единственное уголовное дело, относящееся к 1940 году, задокументировало в приговоре и апелляционной жалобе половые отношения между тридцатилетней женщиной и девушкой, которой во время связи было 16–18 лет. Одно дело о мужеложстве (датируемое 1941 годом) содержит полный комплект документов предварительного следствия, протоколы допросов и судебного разбирательства, воссоздающих живую картину гомосексуальной практики конца 1930-х годов. Оно является показательным примером того, как полицейские и судебные процедуры применялись против гомосексуалов [88] . Никаких дел по однополым правонарушениям за годы Великой Отечественной войны (1941–1945) в архиве не найдено.

В ЦГАМ я просмотрел восемь дел конца 1940-х – 1950-х годов, сохранивших полный набор документов. Два дела (1950 и 1955 годов) чрезвычайно интересны; они представляют собой уголовные преследования двух взрослых мужчин по обвинению в добровольном мужеложстве. Остальные дела касаются насильственных однополых сексуальных действий взрослых мужчин над несовершеннолетними в возрасте от 6 до 16 лет. За истечением срока давности судебные документы, согласно соответствующим протоколам ЦГАМ, подлежат периодическому уничтожению. Исключение было сделано для 2 % «наиболее репрезентативных» послевоенных судебных дел (особенно с 1945 по 1960 год), и не осталось никаких указаний на то, что было в остальных 98 % дел, упомянутых в описи [89] . В результате из судебных отчетов окружного и городского судов Москвы за период с 1861 по 1960 год (кроме 1917–1930 годов) идентифицировано двадцать три случая уголовного преследования за однополые преступления. В их рамках было осуждено пятьдесят шесть человек, причем большинство – в период сталинской рекриминализации мужеложства и Большого террора [90] .

Хотя мне пришлось отказаться от изучения документов самой секретной российской полиции и институций, определявших политический курс страны, но по причине отсутствия доступа удалось плодотворно ознакомиться с документами из нижестоящих инстанций, в том числе из архивов народных комиссариатов юстиции и здравоохранения РСФСР. Сохранились ранние черновики (1918 и 1920 годов) первого Уголовного уложения России послереволюционного периода (правда, с чрезвычайно скупыми сопроводительными комментариями и записями дискуссий относительно преступлений против личности). В фонде Народного комиссариата здравоохранения РСФСР находится стенограмма заседания, состоявшегося в 1929 году в Ученом медицинском совете (высшем органе Комиссариата, определявшем политику в области науки и лечебной практики) по вопросу «трансвеститов» и «среднего пола». Также я использовал поправки Комиссариата к инструкциям по обнаружению признаков полового преступления (включая однополые правонарушения) на телах жертв и документы о роли судебной психиатрии в судопроизводстве 1930-х годов. Они демонстрируют эволюцию медицинских взглядов на гомосексуальность в советских условиях и косвенно освещают политическую ситуацию, в которой формировались.

Главы, посвященные мужчинам и женщинам, испытывавшим однополое влечение, основаны на вышеупомянутой психиатрической литературе и судебных отчетах. Русская медицинская литература, подобно европейской и американской психиатрической литературе по гомосексуальности и другим «половым извращениям», часто содержала развернутые автобиографические свидетельства из жизни пациентов. Поскольку обычно они писались не самими гомосексуалами, а врачами или исследователями, к этим документам нужно относиться с осторожностью. Тем не менее из-за своего разнообразия и географического охвата эти свидетельства нельзя рассматривать исключительно как чревовещания докторов. Чтобы преодолеть неблагоприятные для этих свидетельств последствия прохождения сквозь фильтр медицины, я изучил биографическую литературу о некоторых известных личностях. Так, я опирался в том числе на дневники Михаила Алексеевича Кузмина, поэта-символиста и автора романа «Крылья» (Санкт-Петербург, 1906) – первого в мире романа о каминг-ауте (рассказе окружающим о своей негетеросексуальной (или нецисгендерной), т. е. не совпадающей с биологическим полом идентичности – прим. ред. и пер. Т.К.). Его дневники хранятся в Российском государственном архиве литературы и искусства в Москве (РГАЛИ). В них описывается повседневная сознательная жизнь гомосексуальной ленинградской семьи. Дневники были конфискованы НКВД в середине 1930-х годов, вероятно, с целью их проработки для арестов ленинградских гомосексуалов в эпоху Большого террора [91] . Замечательные биографические исследования Софьи Викторовны Поляковой и Дианы Льюис Бургин о поэтессе Софии Яковлевне Парнок послужили мне своеобразной «контрольной» литературой для понимания однополых отношений между образованными женщинами [92] .

Учитывая все это, я разделил книгу на три части. В первой рассматривается социальная основа жизни сексуально-гендерных диссидентов среди городского населения России конца царской эпохи и начала большевистского периода (начиная приблизительно с 1870 года и до 1927 года). Первая глава описывает традиционный порядок секса между мужчинами и его последующую эволюцию в мужскую гомосексуальную субкультуру в условиях российского города. Вторая глава намечает контуры половых отношений между женщинами, которые в данный период отличались большой активностью и разветвленностью.