Чтение онлайн

Плюх! Бойтар соскочил с «третьего этажа». Башмаков у него нет. Ноги обернуты сухим сеном. Попеременно поднимаются копешки. Бойтар берет письмо, копешки поворачиваются. Бойтар спешит к себе на место. Путь его отмечен сухими травинками на полу барака. Он торопится, ибо, пока не дойдет до нар, не заберется наверх — это знают и Бойтар и все другие, — Новак не прочтет другого имени. А в этой напряженной атмосфере неровен час и по башке съездят, коли замешкаешься.

— Ласло Ней.

Выходит тот вольноопределяющийся, что, опустив ресницы, день-деньской пишет картины. Теперь его измученные глаза открыты.

Покуда в руке у Новака хоть одно письмо, стоит такая тишина, что дыхания не слышно. Когда же и последнее письмо нашло хозяина, а Новак произносит: «Больше нет», — и в доказательство поднимает обе руки, со всех сторон слышны вздохи. Потом начинается неистовое движение. Но тут же все замирает: снова отворяется дверь барака. И видно, что за ворвавшимися красновато-желтыми клочьями пара, затемняя солнечное сверкание, стоит на снегу взвод пленных. Русский конвоир читает по бумажке:

— Петер Чехи!

— Hier![37] — по-немецки кричит названный.

Он, хотя и служил в Венгерском гонведском полку, однако думает, что на чужбине часовой скорее поймет немецкие слова.

Петер Чехи отрывается от темной, бесформенной толпы и входит в барак. Жмурится. На плече у него мешок, который он, держа за ремень, опускает к ногам, как бы подчеркивая этим свое право на вселение в барак.

— Венгерцы? — спрашивает он у сидящих поблизости. Их лица он уже различает, но большая часть барака все еще не видна ему, вошедшему с солнечного двора. — Венгерцы? — тихо и почтительно спрашивает он хриплым голосом. Два месяца был он в пути, пока добрался сюда. — Венгерцы?

Все молчат, сердятся, видно, на того, кто пришел, и на тех, кто еще придет, знаменуя своим появлением, что война не кончилась, что война все еще продолжается.

Один Новак отвечает:

— Венгерцы, — и, указав на дальний угол барака, добавляет: — Вот ваше место.

— Где? — спрашивает новичок. Взгляд его все еще не проникает в глубину барака. Осторожно, ощупью пробирается он вперед. Да и пора уже! За спиной его возник другой пленный и тоже спрашивает:

— Венгерцы?

А со двора слышно:

— Антал Франк.

Новак цепенеет.

К дверям барака медленно, едва переставляя ноги, приближается человек. Пошатываясь подходит к дверям, прислоняется к косяку и тяжело дышит открытым ртом, будто ему воздуха не хватает.

— Антал! — восклицает Новак, обняв Франка, который смотрит на него во все глаза. — Ан-тал!.. — прерывающимся голосом повторяет он. — Ан-тал!.. — И, не в силах добавить ни слова, ведет друга в свои «апартаменты».

А со двора опять доносится равнодушный голос русского конвоира:

— Иштван Хорват.

Быстрым, упругим шагом вскакивает в барак молодой человек.

— Венгерцы! — кричит он. Но в устах его это звучит не вопросом, а утверждением.

И ему отвечает сразу несколько обитателей барака:

— Да… да… да… Венгерцы!

Люди в бараке смягчились.

Входит и последний пленный из нового этапа. Дверь затворяется. И тишины как не бывало. Шум такой, хоть вон беги. Докрасна раскаленную печь снова окружают кольца людей. Но такие же кольца охватывают новеньких пленных и тех, что получили письма из дому.

— Что пишут?

Один охотно и спокойно читает вслух полученное письмо; другой, захлебываясь рыданиями и потеряв голос, скорбно качает головой и смотрит на обступивших его людей: «Ну что вы скажете на это?» А люди кивают в ответ: «Да… да… Что уж… Да-да!» Есть и такие, что прячут письма, как вот и Габор Чордаш. Ему не хочется читать свое письмо вслух, и он, изображая спокойствие, тупо уставляет глаза в одну точку.

Новички спрашивают, рассказывают. Сначала вместе, кто во что горазд. Но вот все чаще выделяется голос Пишты Хорвата, все больше народу собирается вокруг него. Парень говорит, говорит быстро, задорно, так и сыплет слова горохом.

Постепенно всем уже хочется слушать одного только Хорвата. Люди толкаются и наконец усаживают его возле печки, а сами отступают подальше.

Новак поит подслащенным кипятком дрожащего, почти потерявшего сознание Антала Франка. Потом, уложив его, укрывает одеялом. Антал Франк засыпает мгновенно.

Новак пышет такой яростью, что, не сдержи он ее, багровые глаза печки потускнели бы так же, как потускнели в тот миг, когда солнце пламенем хлынуло сквозь дверную щель.

ГЛАВА ВТОРАЯ

в которой Пишта Хорват рассказывает столько веселых историй, что под конец и ему становится грустно

1

Тихо, осторожно дышали триста пленных, боялись упустить хоть словечко. Всем показалось вдруг, что Пишта Хорват принесет освобождение, укажет еще никем не найденный выход.

И добрый паренек, почувствовав это, говорил как можно веселей. Он-то знал, что, кроме шуток, ничего дать им не сможет.

Поначалу люди взволнованно переспрашивали: «Что, что?..», «Как?», «Кого?» На них громко цыкали, а это и вовсе мешало слушать. Кричали и на тех, кто цыкал. Под конец уже весь барак вопил: «Тише, черт вас побери!..»

Никто больше со страху не переспрашивал. По бараку, будто эхо, носилось: пленные повторяли слова Хорвата.

Люди сидели и лежали лицом к нему. Кто оказался далеко от печки, слушал с открытым ртом и подставлял ладонь к уху. Эти совсем непохожие люди становились все похожими друг на друга, слушая что-нибудь про жизнь т а м. Хотя выражения лиц были у всех разные: один сидел нахмуренный; другого душили рыдания; третий так вытянул голову, что казалось, вот-вот она оторвется.

Белокурые волосы, каштановые, черные. Заношенные солдатские гимнастерки. Открытый ворот, закрытый ворот. У иных шея обмотана — у кого портянками, у кого оторванными полами шинелей, которые то и дело подрагивают от кашля.

А Пишта Хорват, словно только что избранный сказочный король, улыбался народу, ожидавшему от него чуда. Он вытащил из кармана плоскую консервную банку, со скрежетом открыл большим пальцем жестяную крышку, насыпал табаку в бумажку, скрутил, послюнил и, открыв печную дверцу, — лицо его осветилось, — выгреб на землю уголек, поднял его, повертел на ладони и ловко прикурил. Потом кинул уголек обратно в пламя, оставив дверцу открытой. Глубоко затянувшись и выпустив в дверцу дым, Пишта начал свой рассказ: