Чтение онлайн

— Вам, господин подпоручик, я вижу, ранги нипочем! Ну так вот, имейте в виду: ранги даже в могиле играют роль.

— Что ж, желаю вам приобрести их себе там и как можно скорее!

Возле койки Эгри стоял Новак, которого Эгри взял к себе денщиком.

— Это еще кто такой? — крикнул майор, вдвойне возмущенный тем, что вся перепалка происходит в присутствии человека не офицерского звания.

— Мой денщик.

— Так ведь он же капрал.

— Я разжаловал его, — спокойно бросил Эгри.

На миг стало тихо. Потом, будто об этом и шел спор, Эгри, по-прежнему лежа к майору спиной, произнес с бесстрастным спокойствием:

— Новак, сорвите ваши дурацкие звездочки.

Майор, а за ним и вся свита вышли из барака, яростно хлопнув дверью. Снаружи доносились уже одни немецкие слова: «Schweinerei!», «Kossuths Hund!» и «Sozialist!»[33]

Очевидно, для того чтобы высказать свою ярость, венгерскому майору пришелся более кстати принятый в объединенной армии немецкий язык.

Австрийский подпоручик, дабы сохранить за собой место, остался в бараке. Приподнявшись на цыпочки и заглядывая в лицо Эгри, который по-прежнему лежал к нему спиной, он прошептал ему на ухо, что просит освободить койку, пока не поздно, пока не грянула беда, ибо он, Хохфельдер, желает только добра. Эгри, все еще созерцая игриво поблескивающие волны Днепра, ответил коротко, тремя словами, особенно полюбившимися в венгерской кавалерии. Больше всего возмутила австрийского подпоручика бесстрастность тона Эгри, и он заорал, уже не помня себя:

— Ich weiss, was es bedeutet![34]

И чтобы засвидетельствовать свои познания в этой области венгерского языка, он, хоть и неверно расставляя ударения, с яростью повторил то, что беззлобно произнес только что Эгри.

— Мы составим протокол! — крикнул австрийский подпоручик.

— Тогда впишите туда целых три таких штуки, Пусть никто не скажет, что венгерцы скупердяи.

— Drei? Drei?[35] — задыхался от злости офицер.

— Drei! — добродушно подтвердил Эгри, словно преподнося подарок.

— Krucifix sacramentum![36] — Австриец еще ближе нагнулся к Эгри.

Эгри медленным движением отодвинул от себя тщедушного человечка. И черт его знает, чем окончился бы этот диалог, но тут распахнулась дверь барака и шумно вошел майор в сопровождении свиты. Он привел с собой русского офицера и двух русских солдат с винтовками.

— Господин подпоручик, именем его величества короля и императора предлагаю освободить эту койку! Не заставляйте меня прибегать к вооруженной силе противника.

Эгри повернулся. Встал.

— Не стыдно вам, майор?

— Майор? Без господина? Это нарушение устава! Я присягал его величеству Францу-Иосифу…

Эгри прервал майора той же фразой, что так возмутила австрийского подпоручика. Майор захлебнулся от ярости.

— Я предам вас военному трибуналу.

И майор так козырнул русскому унтер-офицеру, будто тот был по меньшей мере генерал. Русский унтер-офицер махнул рукой: дескать, освобождай койку! Эгри сказал что-то Новаку, и они сложили вещи.

— Знаешь что, дружок, — впервые обратился Эгри к Новаку на «ты», — пойдем-ка в солдатский барак. Я останусь там у вас. Хватит с меня этих австрияков!

…Несколько дней спустя они двинулись в путь к не столь уж «тихому» океану. Дорога длилась три месяца. Но когда они прибыли в один из сибирских городов «на постоянное местожительство», командование заявило Эгри, что он обязан жить соответственно своему рангу. Эгри вынужден был покинуть солдатский барак.

6

Кое-как заткнутые тряпками разбитые оконца, сквозняки, идущие непонятно откуда, — то ли из щелей пола, то ли из стен. Тяжелые запахи, которые на морозе слышны отчетливей, а в тепле слабеют, зато духота стоит такая, что не продохнешь.

Посреди барака, словно злой дикий зверь, все время фырчит четырехугольная железная печь, озирается кругом раскаленными глазами.

Печная труба сначала упрямо рвется кверху, затем, передумав, неожиданно меняет путь и устремляется к задней стенке барака. Потом, заметив, что переоценила свои силы, цепляется за свисающую проволоку, чтобы не упасть, но вдруг видит, что и в задней стенке барака нет выхода. Тогда рывком вновь устремляется кверху и, пробив крышу, вылезает наружу. В пасмурные дни над трубой вьются белые, в солнечные дни — бледно-розовые дымовые кудели. Ночами труба швыряет к звездам искры, но они, так и не достигнув цели, безмолвно гаснут. На миг наступает тьма, а вслед за погасшими взлетают новые искры, упрямо кружатся и гибнут. Но потом с еще большим упрямством, с неистовой скоростью несутся кверху самые большие искры, словно говоря: «Что бы ни было на земле, но мы достигнем звездного неба!»

Пока только так общался с внешним миром да с другими бесчисленными бараками и тот барак, где проживал Новак: в хмурые дни — бледными парaми, в солнечные — розоватыми дымками, по ночам — летящими искрами. И было это в Сибири, на третьем году мировой войны, на последнем году царствования Николая II и Франца-Иосифа I.

7

Раскаленную железную печку кольцом обступили замерзшие пленные, отнимая тепло у своих же товарищей.

— По местам! — слышатся крики со всех концов длинного барака.

Кое-кто отделяется от кольца, но место его тут же занимают другие.

— По местам! — раздается снова (не злобно и не кротко), будто окрик ночного сторожа на пустынной площади.

Кто-то идет к себе на место. Другой, из тех же, что кричал, слезает с пар и пристраивается к людскому кольцу. Спокойно пережидает два-три окрика: «По местам!» — и лишь тогда выходит из кольца, когда грудь и спина уже чуточку согрелись; плетется к себе на нары и десять минут спустя начинает опять кричать: «По местам!»

К ночи кольцо вокруг печки постепенно редеет. Пленные ложатся. Один лишь дежурный остается у печки.

Какое-то время слышатся еще перешептывания, а иной раз и пение, особенно с тех пор, как с последним этапом пришла из дому новая песенка:

Где-то там, далеко,

Лагерь есть для пленных,

Возле озера Байкал…

Храп сопровождает пение. И все больше народу храпит на верхних, средних и низких нотах; одни энергично, другие вяло. Наконец разговоры и пение прекращаются, и уже кажется, будто храпит сам барак.