Чтение онлайн

Теперь уже могли прийти и графиня, и генерал, и капитан.

Староста барака, Новак, отрапортовал по-русски:

— Восемнадцатый барак томского лагеря военнопленных. Двести девяносто шесть человек.

— Хорошо! — сказал начальник конвоя. — Хорошо! Он оглядел всех и нескольких уж слишком оборванных солдат, среди них Бойтара и Чонгради, отправил в самый дальний угол. Больных, в том числе и Антала Франка, он отослал на «третий этаж», строжайше приказав им носа не показывать!

— Тудни? Тудни?[41] — спросил, коверкая венгерский язык, начальник конвоя у больных, стоявших в одном исподнем.

— Тудни, — отвечали они ему в тон.

Но начальник конвоя был все еще озабочен. Он велел принести из офицерского склада несколько дюжин простынь. Их роздали тем, кто лежал ближе к проходу, чтобы простыни сразу бросились в глаза, а также больным, лежавшим в конце барака, на верхних нарах. Передняя часть и дальний конец барака разом озарились белизной. Антал Франк закрыл глаза, задышал через нос. Простыня пахла по-домашнему. Он поглаживал полотно и думал: лежи он сейчас дома на чистой простыне, его бы и кашель меньше мучил, и, быть может, он, Антал Франк, даже выздоровел бы…

Но на слежавшейся соломе, между стадами вшей, клопов и блох смерть казалась неминуемой.

7

На другой день выдали вполне приличный завтрак: шесть кусков сахара к кипятку, именуемому чаем, полкилограмма душистого белого хлеба и десять граммов масла. Никто не мог удержаться: все съели сразу. От белого хлеба, масла, а главное — от сахара люди согрелись, разрумянились, заулыбались. Они были снова полны надежд: графиня… добрая маленькая Венгрия… Надо только беречь себя, и все повернется к лучшему.

Барак тихо гудел, словно улей в жару. Люди негромко разговаривали меж собой. Все ждали графиню. Новак, будто мать-королева, в полной готовности восседал у печки.

Дверь распахнулась. На пороге появился казачий полковник — низенький, коренастый мужчина, которому высокая папаха и широкая шинель придавали потешный вид. Задержавшись на миг в дверях, он заслонил всех стоявших у него за спиной. Потом двинулся вперед. За ним ступала графиня в плотно облегавшей ее шубке — изящная, стройная дама, может быть, еще и девица. Рядом с ней, поглаживая седые усы, вышагивал элегантный русский генерал и еще какой-то штатский в тяжелой черной шубе до пят. Позади шел пленный австрийский полковник и несколько прифрантившихся пленных офицеров — внутреннее лагерное командование. Шествие замыкали русские офицеры низших рангов и русский конвой.

И графиня и сопровождавшая ее свита, казалось, явились из другой жизни. Особенно поражали их лица. Здесь, в солдатском бараке, даже самые худые из них выглядели чересчур упитанными, румяными и довольными. К таким лицам тут не привыкли.

— Смирно! — выбежал вперед начальник конвоя.

Треск. Грохот. И несколько секунд спустя двести девяносто шесть пленных стояли уже по трое в ряд, выстроившись перед нарами от самой двери до конца барака. Соскочили с нар и многие больные.

Желтолицые, усталые, в оборванной одежде, пленные солдаты показались графине и ее свите словно бы неполноценными людьми, с которыми нельзя, да и не стоит даже обращаться как с полноценными.

Стояла такая тишина, что звонкое «доброе утро!» графини долетело до самого конца барака, до белевших там простынь и лежавших на них больных.

Вдруг, точно это тоже относилось к церемонии, дверь барака захлопнулась. Все окутал полумрак. Теперь излучала сияние только добела накаленная печка. Ее огромные глаза расширились и ждали: что же будет?.

— Тепло, — по-французски бросила графиня генералу.

— О да, графиня. Топливо мы не экономим.

Графиня повела носиком. Казачий полковник успел уже заметить, как идет ей эта гримаска, — графиня выглядит так совсем девочкой. Знала это и графиня, ибо каждый раз, когда ей не нравилось или, напротив, очень нравилось что-нибудь, пусть даже не связанное с запахом, она изящно и осторожно вздергивала курносый носик.

— Здесь дурно пахнет, — тихо сказала она по-французски.

Генерал мигом сообразил, что, если он выстроит пленных перед бараком, картина получится совсем плачевная: куча тряпок на сверкающем снегу. И он притворился, будто не расслышал замечания графини. Однако носик графини не унимался.

— Здесь дурно пахнет, — повторила она громко, с девичьим упрямством, будто прося о помощи.

И в самом деле: вонь была такая густая, что хоть топор вешай.

Генерал тихо сказал что-то казачьему полковнику, казачий полковник громче передал его слова начальнику конвоя, начальник конвоя еще громче Новаку, а Новак уже во всю глотку заорал по-венгерски:

— Перед бараком в два ряда стройся!

Порог барака переступили сначала графиня и ее свита. Потом словно барак переел: из него неудержимо полилась масса пленных. Вместе со здоровыми хлынули и больные. Им тоже не хотелось отставать. Кто знает, что там выдавать будут! Выдавать!..

И больные в рубахах и кальсонах присоединились к толпе, темневшей на веселом снегу. День был безветренный и сухой. И тепло, осевшее на телах, еще минут пять защищало людей от мороза.

И вот пленные вновь услышали милый женский голосок. Голос дочерей, жен, матерей — пасхальный колокольчик, предвещавший воскресенье. Им так недоставало его все эти годы!..

Поначалу они воспринимали только звучание голоса, лишь потом стал доходить и смысл слов.

— Солдаты! Героические венгерские солдаты!

Графиня говорила по-венгерски с легким акцентом, но от этого казалась еще милей.

— С радостью приехала я к вам, я умилена и растрогана. Мне хотелось бы дать вам все: одеяла, одежду, продовольствие, деньги… Но что поделаешь? Нет у меня. Героические венгерские солдаты, попавшие в плен, вас слишком много! Откуда же нам взять столько всего?

На ногах у больных, стоявших с краю, были навернуты копешки сена, на плечи были накинуты солдатские одеяла, из-под которых торчали темно-желтые кальсоны. Заметив это, графиня повела носиком. Опять появились эти милые морщинки.

— Я должна сообщить вам прискорбнейшую весть, — колокольчиком звенел голосок графини, — скончался наш возлюбленный государь, его величество Франц-Иосиф Первый!

Она замолкла, ожидая действия своих слов — всхлипываний или хотя бы вздохов, — но стояла мертвая тишина. Многие попросту не знали, что положено делать в том случае, когда умирает король. Большинство подумало: прапорщик-то оказался прав, ни черта не дадут! И люди стояли молча.

Графиня сделала шаг вперед и, повысив голос, повторила с неудовольствием:

— Скончался король…

По-прежнему стояла нерушимая тишина.

Графиня по-французски сказала генералу:

— Какие бесчувственные!

— Да, ваше сиятельство. Увы!..

Прелестная графиня почувствовала себя страшно оскорбленной, но не унялась. Она сделала еще шаг вперед, подняла крохотную руку в перчатке и, сверкнув глазками, собралась продолжить речь. В это время стало слышно, что неподалеку кто-то мочится. Это был тот самый Чонгради, которому Дембо тщетно внушал, каков порядок мира. Теперь Чонгради то ли от холода, то ли от слабости, а может, и попросту со злости начал при всех мочиться.