Чтение онлайн

Словно на обезумевшем, взбесившемся киноэкране мчались, сменяя друг друга, картины — такие, сякие и уж вовсе разэдакие. Но был один кадр, который то и дело возвращался. Тот, перед кем он возникал, закрывал глаза, словно от вспышки магния. Это видение поглощало все остальное, и застигнутые им молодые и немолодые офицеры либо блаженно улыбались, либо скрежетали зубами. Да, да, они сбегут с графиней! Куда? Да хоть в сибирскую тайгу, в какую-нибудь пещеру… И там у них ложе будет из травы; а может, на какой-нибудь остров Тихого океана… И видение снова возвращалось, и вместе с ним блаженно-судорожная улыбка, зубовный скрежет или…

Это была первая реакция на весть о приезде графини. Но тут же возникали и другие мысли.

…Графине передадут все протоколы дисциплинарных судов, имена бунтовщиков со всеми данными. В первую очередь надо сообщить ей имя того прапорщика… Пусть его, пусть всех их судит австрийский суд, когда окончится война и они вернутся домой!

Потом опять возвращались мечты о графине. Молодая женщина!.. Женщина!.. В офицерском бараке целый день скрипели бритвы. Господи боже, кто б мог подумать, что женщина такая великая сила в этом мире?!

Правда, смотря где… Правда, смотря для кого…

Измученные солдаты думали совсем о другом. Для них она даже в воображении была недосягаемой. Во-первых, графиня. Во-вторых, у кого есть охота к таким делам, когда человек отощал и чуть дышит!..

Вот если б она дала рубликов пятьдесят, ну, хоть двадцать, на худой конец… И одеяло, одежу, еды хоть немного… Все ж венгерка как-никак… Господь, благослови ее за доброту!..

5

Накануне графиня побывала в офицерских бараках. В солдатский барак, где проживал Новак, весть об этом принес Пишта Хорват.

Так что же получат офицеры? Башмаки, одежду и белье даром, а деньги взаймы.

— А нам дадут что-нибудь? — угрюмо спросил уже вконец оборвавшийся Имре Бойтар.

— Конечно, — сказал Пишта Хорват. — Ведь эта графиня, ну, точь-в-точь снегурочка. Впереди нее шагает казачий полковник, рядом — генерал, позади — австрийский полковник, и венгерский штабс-капитан, и еще, черт его знает, какой-то штатский. Тот записывает, кому что нужно. А уж совсем позади идет охрана: четыре русских солдата с винтовками. Во как стерегут снегурочку!

— А красивая она?

— Красивая? — задумчиво переспросил Хорват. — Точно жаворонок над весенней пашней. Поглядишь на него — и забудешь. А что еще делать с ним?

Кто-то рассмеялся. Одиноко, неестественно прозвучал этот смех в сумрачном, битком набитом людьми бараке.

— Она сказала, что господа офицеры уже на той неделе получат одежду, деньги же — только через месяц.

— А рядовые что получат? — спросил Габор Чордаш.

— Не знаю, но только прапорщик просил передать: пусть все запишут свои требования.

— Требования?

— Прапорщик так и сказал: «Требования!..» Вот и бумага… — Хорват вытащил пачку нарезанных листочков и роздал их.

— А что сюда записывать?

— Не знаю. Прапорщик просил передать: пусть запишут все, что нужно.

— А дома потом за это платить придется?

— Не знаю. Снегурочка скажет. У нее и спрашивайте.

В ход пошли карандаши. Их передавали из рук в руки. Записывали. Размышляли. Снова записывали. Заглядывали в записи других. Опять просили друг у друга карандаш и приписывали что-нибудь еще. Как знать, а вдруг?.. Потом кое-кто, испугавшись, не слишком ли много написал, чего доброго, и вовсе ничего не дадут, да и дома трудно будет расплачиваться, начинал вычеркивать из списка то одно, то другое.

Антал Франк записал теплые подштанники и теплую нижнюю рубаху. Ему, сказал он, ничего другого не нужно… Но потом приписал еще: «И по утрам немножко теплого молока».

Пишта Хорват ходил по бараку, смотрел, как пишут солдаты, подбадривал их. Прочитав запись Антала Франка, подошел к печке и как-то слишком громко (и без того бы все расслышали) сказал пленным, ревниво сжимавшим в руках листочки бумаги:

— А еще прапорщик просил передать, что ежели эта… с позволения сказать… откажет нам, хотя офицерам дала все без звука, — он глянул на Антала Франка и почти закричал: — Ежели она приехала только затем, чтобы нам пыль в глаза пустить, а на самом деле кукиш покажет, то мы устроим ей такую встречу, что век будет помнить, мать ее, снегурочка!..

Последние слова грохотом раскатились по бараку. Погруженные в мечты пленные похолодели от ужаса: выходит, они могут ничего и не получить?

И, как уж оно водится, большинство поспешило отмахнуться от этих безрадостных мыслей. Некоторые даже обиделись на Хорвата, а еще больше — так как это было легче всего, — на того прапорщика, которого знали только понаслышке.

— И чего там каркает этот прапорщик? Откуда ему знать, как оно будет, получим мы что-нибудь или нет? Да и кто он, этот прапорщик-всезнайка? Почему это нам вдруг не дадут? Что мы, собаки, что ли? И разве Венгрия нам не матушка родная? Чего языком треплешь? Врешь небось! Нам-то ведь хуже живется, чем господам офицерам. Ты, может, сам все выдумал, Пишта? Может, этого Бела Куна и на свете-то нет?.. А коли есть, так чума его ешь, и тебя тоже!

Новак подошел к печке и отодвинул в сторону ошеломленного парня.

— Люди, послушайте меня!

Обычно пленные затихали сразу же, едва Новак начинал говорить — то ли спокойствие его действовало, то ли голос, интонация, а может быть, выражение лица и твердость взгляда, — но сейчас ему пришлось начинать свою речь трижды: барак никак не утихомиривался.

— Бела Кун есть! Я сам с ним разговаривал. Он — социалист. Короче говоря, добра нам желает. А на парнишку этого зазря нападаете. Речь-то ведь не о том, чтобы мы ринулись к графине, как телята к корове. Подождать надо, посмотреть, чего она хочет, зачем пришла, что принесла. Что она принесла господам офицерам, мы уже знаем. Вот из этого и будем исходить. А дурака валять нечего, можно подумать, что дома вас никто никогда не надувал. Офицерам — по пятидесяти рублей; рядовым — по три копейки; офицерам — хороший барак и хорошее питание; рядовым — собачья конура да помои. Не Хорвата Махонького надо ругать. Не он виноват. («Уж, конечно, не я!» — сердито крикнул Пишта Хорват.) Ежели эта, как ее, с позволения сказать… ежели эта дамочка, по прозванию графиня, сделает что-нибудь для нас, то, значит, бог ее послал, и пусть с богом и уходит восвояси к своим графьям, но ежели она ничего не сделает, ежели прав окажется тот прапорщик…

— А почему бы ей не сделать все, как надо?.. — крикнул один из пленных. Он был еще худее Бойтара, и на ногах у него были такие же копешки сена. — Мы-то разве не за родину пострадали, не за его величество короля? Пожалуй, побольше даже, чем господа офицеры!

— Эх, Чонгради, — сказал Шимон Дембо и встал рядом с Новаком и Хорватом, чтобы поддержать их. — Вижу, что вам говоришь, говоришь, а все без толку!..

— Конечно, без толку! Потому что пока я своими глазами не увижу, своими ушами не услышу, до тех пор…

— Вот и я то же самое говорю… — сказал Новак. — Успокойтесь! Кто сейчас слишком много языком болтает, тот, когда нужно будет, и рта не раскроет.

— Не бойтесь, я-то раскрою!..

6

В барак вошли три солдата из лагерной охраны во главе с фельдфебелем. Приказали убраться, вымыть окна и проветрить помещение.

Пришли еще солдаты. Притащили тюфяки. Роздали их. Потом на двух санях привезли дрова и скинули их перед бараком. Пленные рьяно уносили дрова в барак, словно муравьи соломинки. Жарко затопили. Алые глаза печки расширились и от волнения накалились добела. Земляной пол посыпали свежим песком. Часовые велели всем разойтись по местам. Потом раздался приказ: «Стройся!» Пленные соскочили с нар и построились. Снова приказ: «По местам!» Опять вверх, потом опять вниз. Все шло как по маслу.