Чтение онлайн

— Лаковые туфли? — переспросил Мартон, похолодев.

— Ну да.

— Тогда… тогда уж лучше пальто. Мое больно износилось, холодно в нем…

— В кафе-то вы не будете сидеть в пальто. А на улице?.. По крайней мере, после закрытия прямо домой побежите, а не к девкам на улицу Конти… Триппером болели?.. Ну-ну-ну!.. Я пошутил… Подумаешь, невидаль какая! Триппер! Придете, наденете костюм, а перед тем как домой пойти, снимете. Так и будет, пока окончательно не расплатитесь. Ха-ха! Я ведь верю только в отсутствие добродетели. — Примаш рассмеялся. Он чувствовал себя уже на коне. — Нынче вечером начнем. — Но, заметив, что юноша помрачнел, добавил: — Ну, ладно! Господин Роберт, — обратился он к пианисту, — через шесть недель вы уже сможете заняться обучением этого молодого человека, не правда ли?

Г-н Роберт не ответил. Примаш положил мягкую, пухлую руку Мартону на плечо.

— Берегитесь дам-посетительниц, но мужчин тоже…

Оркестранты засмеялись.

Мартон почувствовал отвращение. Он насупил брови. Примаш понял, что снова попал впросак, что с этим мальчиком надо разговаривать совсем иначе. И подумал: может, именно с помощью такого вот мальчишки и прибавится доход. Если он придется посетителям по душе, то и в барабан больше монет упадет.

— Я только пошутил, — сказал он Мартону. — Мы ведь люди неиспорченные: больше языком болтаем… Ну, пошли… Купим одежду. И если все пойдет на лад, в первую же неделю нового года справим и теплое пальто. Потом начнете учиться играть на рояле.

А про себя подумал: «И еще звезду с неба тебе приволоку… Да я за полгода из тебя такого альфонса сделаю, будь здоров!..»

2

Кафе «Сорренто» и оркестр готовились к встрече Нового года. Это была самая доходная ночь в году. Власти разрешили не закрывать кафе до пяти утра.

…Мартон уже три недели играл в оркестре. Про рояль не заговаривал, почуяв, что снова ничего не выйдет. Видно, этот инструмент создан не для него. Даже в витрине магазина Зденко он, казалось, отодвигался все дальше и дальше. Когда-то был на расстоянии двух тысяч девятисот крон, потом таблички сменяли одна другую — три тысячи двести, четыре тысячи пятьсот, а под конец рояль отдалился от Мартона уже на одиннадцать тысяч крон-километров.

«Как странно: тот же самый рояль… — размышлял Мартон. — Откуда Зденко известно, что он стоит ровно одиннадцать тысяч крон? Купи я его тогда, еще давно, у меня было бы девять тысяч сто крон чистой прибыли. Вот так, ни за что ни про что… Стало быть, это и есть спекуляция? Интересно!.. Куплю… Держу… Продаю. Снова покупаю… Снова продаю… А в конце концов у меня все равно только один рояль? Как же богатеют тогда!..»

Ему было непонятно все это, и он решил спросить Йошку Франка.

Но объяснение пришло от Пишты.

— Во-первых, Зденко не спекулянты. Спекуляция совсем другое дело. Спекулянт жульнически раздобывает по твердой цене товары, которые государство выдает по карточкам, потом продает их втридорога. А люди покупают, потому что этого товара либо нет, либо его не хватает. Вот что такое спекуляция. Зденко не этим занимаются. Они и в мирное время платили рабочим меньше, чем полагалось, а разницу клали себе в карман. Вот и разбогатели. Теперь тем же рабочим платят вдвое больше, чем в мирное время, а рояли продают в пять раз дороже. Понял?

— А почему продают в пять раз дороже?

— Потому что покупают у них.

— Почему же не платят тогда и мастерам в пять раз больше?

— Платят столько, сколько вынуждены платить.

— Сколько вынуждены? А почему вынуждены платить лишь столько?

— Потому что государство защищает Зденко, а не их рабочих.

— Это несправедливо: рояли-то изготовляют рабочие.

— Но фабрика принадлежит Зденко, и рояли продают они.

— Так пусть продают те, кто изготавливает.

— Вот этого мы и хотим.

— Кто это «мы»?

— «Друзья природы», то есть социалисты.

Мартон молчал. Все это было для него ново, непонятно и мучительно. Неприятно было и то, что объяснение дает Пишта, о котором он был в общем невысокого мнения.

— Возьмем, к примеру, барона Манфреда, — горячо продолжал Пишта, почуяв свое превосходство. — Спрашивается, почему он столько зарабатывает? Во-первых, потому что производит в десять раз больше боеприпасов и консервов, чем в мирное время. Во-вторых, потому что продает их в пять раз дороже, а рабочим платит лишь в два раза больше, чем прежде. Как же ты этого не знаешь, Мартон? Ты ведь тоже бастовал…

— Бастовал потому, что все бастовали.

— И не задумался даже, почему бастуешь?

— Чтобы больше платили.

— Ну вот видишь!

— Так выгнали же меня.

— Потому что нашлись другие рабочие.

— А не нашлись бы, все равно выгнали бы, потому что рассердились и на меня и на всех нас.

— Но ведь барон Манфред не сошел с ума, чтобы всех выгонять. Если люди не будут работать, откуда у него прибыль возьмется? Вот на что ты ответь!

Мартону этот разговор был уже невмоготу.

— А ты откуда все это знаешь?

— Я? Подумал и догадался…

— Иди к черту! Сам ты догадался?!

— Сам, — сказал Пишта. Его тонкие губы растянулись в победоносную улыбку. Но потом он прибавил: — И от Йошки Франка слышал.

— А он откуда знает?

— Он? От других. Из книг. Хочешь, я принесу тебе книжку об этом?

Самолюбие Мартона взбунтовалось.

— Не нужно. Я уж и сам как-нибудь дойду до сути.

— Что ж, ступай. Но только имей в виду, что Йошка Франк мне уже раз десять объяснял, а я еще до сих пор не понял. Это, дружок, тебе не стихи писать… Это не так-то просто, — гордо выпалил Пишта и ушел от брата, преисполненный счастья.

3

Пожалуй, никогда еще с самого начала своего существования кафе «Сорренто» не было так набито людьми, как в эту новогоднюю ночь. Не только сами Селеши и Вайда, но даже их родственники одолжили им на эту ночь столы и стулья. Грузовиками свозили в кафе «добавочное оборудование», даже на бильярдные столы натянули простыни и расставили кругом стулья. Проходы между столиками стали совсем тесными, и официантам приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы не опрокинуть на головы посетителям расставленные на подносах блюда.

Яичницы шипели на раскаленных сковородах, точно шрапнель перед взрывом; с круглых фарфоровых лафетов на гостей были наставлены двуствольные сосиски; минометы шампанского готовились выстрелить свои пробки; шоколадные бомбы, завернутые в красно-бело-зеленые бумажки, пирамидами возвышались на столах, точно чугунные ядра на старинных батальных картинах.

Война? Какая чепуха! Кто в эту новогоднюю ночь станет вспоминать об окопах — ведь здесь собрались кутить и веселиться те, кому есть чем выстрелить из бумажников!