Чтение онлайн

Ингеборг сидит на скамеечке вполоборота к фотоаппарату, ноги вместе и чуть развернуты в сторону. За ней стоит декорация — зеленый пейзаж с небольшим озерцом в углу, из дубовой рощицы справа с любопытством выглядывает олень. Ингеборг чувствует, как кузнечик покалывает кожу под платьем.

— Вот сюда, — говорит мужчина и указывает на большую блестящую дыру на конце гармошки.

Металл сверкает, кожаная отделка черна как сажа. В левой поднятой руке фотограф держит вспышку, словно ручное зеркальце. Ингеборг выпрямляется и расправляет плечи.

— Считаю от десяти до одного. Десять, девять, восемь, семь… смотрите в объектив, шесть, пять, четыре, три, два, один.

«Я сияю?» — думает Ингеборг, и ее ослепляет вспышка.

Мгновение перед глазами пляшут бронзовые круги, они увеличиваются, потом уменьшаются, приближаются и отдаляются, и вдруг она чувствует усталость, как будто сильно опьянела. Она вяло улыбается.

Ингеборг осторожно выходит из салона фотографа. В витрине портреты людей, которые, кажется, глядят прямо на нее. Некоторые улыбаются, другие хмурятся или взирают строже некуда. Взрыв вспышки напомнил ей салют в Тиволи. Как она стояла и смотрела на фейерверки из-за ограды парка Еще она вспомнила день, когда воздухоплаватель Лаурин Йохансен должен был подняться в воздух на воздушном шаре, и семья Даниэльсенов замерла, задрав головы, в толпе безбилетников на пешеходной части Вестерброгаде — смотрела, как шар исчезает в небе на высоте семи сотен метров.

Ингеборг поднимает голову и глядит вверх. Небо синее, безоблачное и пустое, и она понятия не имеет, ожидала ли она чего-то другого.

Их пятеро — китайцев в прыгающей и танцующей на брусчатке повозке. Сань впервые оказывается за пределами Тиволи после приезда в Копенгаген, и он не отрывается от самой широкой щели между досками борта.

— Куда нас везут? — спрашивает Лянь.

Лянь — ровесник Саня. У него широкое смуглое лицо с резко выступающими скулами, похожими на отполированные поручни из махагони. Он вечно ходит с приоткрытым ртом, отчего на лице всегда вопросительное выражение. Прошло несколько дней, прежде чем Сань перекинулся с ним парой слов на борту «Маньчжурии». Лянь — мастер фонарей из Шанхая. Сань понимает примерно треть из того, что тот говорит, об остальном догадывается. Из услышанного Сань вынес, что Лянь жил в порту в хибарке, которую он делил еще с двадцатью соседями. Они спали вповалку на земляном полу, но заснуть после восемнадцатичасового рабочего дня было нетрудно. Самое главное — успеть положить стопы на чьи-то голени, это из-за крыс. Лянь подписал контракт ради денег. Он медленно моргал, рассказывая свою историю ровным монотонным голосом. Потом стал расспрашивать Саня. Сань повторил басню о том, что сел на корабль в поисках приключений. Что дома его остались ждать невеста и шелковая фабрика отца.

Теперь Сань не знает, что ответить. Он слишком занят, пытаясь вобрать в себя все, что можно рассмотреть в щель. Иногда ему кажется, что он узнает перекресток, дерево или площадь, но через мгновение возможные ассоциации стираются картинками, которые, Сань уверен, он видит впервые в жизни. Они едут другой дорогой, не той, что в ночь прибытия. Их везут в другой повозке. Эта новее, ее борта выше на две доски, так что, даже если встать во весь рост, он не сможет выглянуть наружу.

Китайцы осознали, что они магнит для публики в Тиволи. Один из них слышал кое-что, о чем писали в газетах. Якобы в земле выкопали такую глубокую яму, что дорыли аж до самого Китая. Толпы людей рвутся в Китайский городок. Сань надеется, что именно поэтому их тайно везут через весь город — чтобы уберечь. Он чувствует, как потеют ладони. Никто не станет убивать курицу, несущую золотые яйца, но, с другой стороны, их кровь ничего не стоит.

Сань слышит страх в голосе Ляня.

— Куда нас везут чушки? — шепчет он. — В тюрьму?

Некоторые китайцы называют датчан чушками из-за их бледной розовой кожи, больших носов и речи, звучащей как надсадное гортанное хрюканье. Китайцев привезли сюда, чтобы они играли роль дрессированных животных, но сами посетители ведут себя, словно недрессированные животные. Это помогает китайцам сохранять достоинство и чувство национальной общности. Даже карлик Нин, сидящий в клетке, смеется над посетителями с высоты своего внутреннего превосходства. Но Сань не может — а может, и не хочет — быть выше унижения. Он чувствует, что беззащитен перед всем происходящим. Но в каком-то смысле ему кажется заслуженным, что он очутился в Европе, где, выставленный напоказ, заперт в декорациях фальшивого китайского города. Остается сто девять дней до возвращения домой. Если им позволят вернуться.

Сань думает о Ци. Они попробовали приставить мальчика к делу. Ци мог бы ходить с цветами и раздавать их женщинам, но мальчишка отшвырнул корзину и спрятался под столиком для рисования. Ну что же, теперь Ци подготавливает бумагу, чернильные бруски и кисти для Саня — он получил титул Первого Придворного Подстольного Ассистента. Тут им на выручку неожиданно пришел Хуан Цзюй, который обычно косился на Саня, словно ждал от него неприятностей. Он объяснил, что по древней традиции под столом придворного рисовальщика должен сидеть маленький ассистент. Господин Мадсен Йоханнес выпучил глаза, но другие китайцы поддержали игру. Наверное, уже до каждого дошло, что и боссу, и публике только подавай экзотические культурные традиции и обычаи. Господин Йоханнес поинтересовался, не нужно ли чего этому придворному ассистенту для антуража, и Хуан Цзюй ответил с совершенно серьезным лицом:

— С вашего позволения, подушку, чтобы на ней сидеть.

Ци получает подушку, а Сань рисует табличку, на которой значится: «Первый Придворный Подстольный Ассистент». Сань не помнит, когда мальчик смеялся в последний раз, а тут Ци улыбнулся, когда узнал, что на ней написано. Теперь он сидит на подушке под столом, когда подходят посетители в темных костюмах и светлых платьях. Утром Саню пришла в голову мысль: если тут все действительно верят, будто в Китае под письменными столами сидят вот такие вот мальчики, то, возможно, они все-таки выживут.

Сань испуганно подскакивает, когда что-то торкается в борт повозки. Между досками — голубые глаза и грязная переносица — слышится смех, громкий и пронзительный, как у обезьяны. К повозке прицепился мальчишка-датчанин. Смех прерывается, и мальчик внезапно исчезает с криком — его пинком скидывает на землю мужчина, стоящий на задней подножке. Сань поворачивает голову и смотрит через плечо. Семья из Шанхая сбилась в кучу, голова женщины прижата к плечу мужа, мальчик — к груди матери. Лянь уставился на доски пола, сморщился и сплюнул в остатки соломы на дне. Они похожи на людей, которых везут на эшафот.

— Мы едем в больницу, — говорит Сань.

Нужны были трое мужчин, по одному из каждого города, одна женщина и один ребенок. Сань единственный, кто вызвался добровольно. Он договорился с Нином, что тот позаботится о Ци.

Сань снова поворачивается к щели. Они ненадолго останавливаются, пропуская другую повозку. Слышится стук копыт, Сань мельком видит большие темные бочки; в нос бьет резкий запах навоза. Кучер издает чмокающий звук, и повозка трогается. Рывок вперед — и мимо щели проносятся женская спина, мужская шляпа, фонарь. Сань не верит в случайные совпадения. Он опускает взгляд и смотрит на свою руку, думая, что человек не так уж и велик. В некотором роде он верит в запахи этого города, верит в то, что видит через щель. Открытое окно, две девушки в чепчиках, висящая в воздухе виноградная гроздь из металла. Он думает о том, что когда-то прочел о живописи. Когда пишешь ветвь с цветами вишни, твой рисунок должен представлять все цветущие вишневые ветки, которые ты видел в своей жизни. И все же не нужно бояться добавить еще один листок, который придаст рисунку правдоподобие, воссоздав вечное равновесие, даже если этого листка никогда не было на ветке.

Сань вздрагивает, когда кучер кричит; повозка накреняется и останавливается. Он видит чугунную решетку, как будто они сделали круг и вернулись обратно к Тиволи.

Китайцев выгоняют из повозки, и они оказываются во дворе. Сань разглядывает острые пики поверху решетки и вычурные, украшенные королевскими коронами скульптуры над колоннами ворот. Появляются двое солдат в кобальтово-синих униформах с ремнями поперек груди и блестящими пуговицами. Они проводят китайцев в другие ворота — с тяжелыми филенчатыми створками, над которыми возвышается рельеф в виде короны с орлиными крыльями. В воротах темно и пахнет влажным перегноем. Когда Сань оглядывается, ему кажется, что чугунная решетка бесконечна и упирается в самое небо.

Китайцев быстро ведут дальше, к двери слева, а потом вверх по узкой черной лестнице. Когда они идут по длинному темному коридору, мальчик начинает хныкать. Родители шикают на него. Сань не знает, плач ли ребенка тому виной или так было решено заранее, но их разделяют. Семью из Шанхая ведут к одной двери, а Саня с Лянем к другой, дальше по коридору Сань не оглядывается, но слышит, как тяжелая дверь закрывается за семейством. Теперь раздаются только топот сапог стражника, эхом отдающийся от стен, и поскрипывание досок пола.