Чтение онлайн

Он переходит на другую сторону канала по большому железному мосту. Этот мост нарисован на карте. На воде рыбачьи лодки с номером на носу. «RU 500», — читает Сань. Отсюда дорога идет немного вниз, и навстречу попадается не так много людей. Через несколько сот метров он пересекает деревянный мост поменьше, одинаковый в длину и в ширину. Речка, которая протекает под ним, должно быть, та, что изображена на карте. Потом он оказывается на открытой местности: перед ним простирается выложенная брусчаткой площадь. Большое дерево с красными листьями отбрасывает тень на половину улицы. Сань оглядывается назад и идет дальше, поднимаясь на вал. Что-то в том, как падает свет, подсказывает: по другую сторону этого вала — вода.

Сань стоит на вершине земляного вала и осматривается. Копенгаген ощетинился шпилями и башнями. Он обводит их взглядом еще раз, и картинка наконец собирается в целое и наполняется смыслом. Подошвы его сандалий находятся как раз на кресте, обозначенном на карте.

И тут Сань обнаруживает, что она стоит прямо под ним и смотрит вверх. У подножия зеленого вала в своем белом платье. Она что, стояла там и разглядывала его все это время?

Она опускает взгляд, и что-то в этом напоминает ему манекены в витрине.

Сань приближается к ней, думая о том, как бы не упасть.

Ее руки висят вдоль тела, кулаки сжаты.

Он говорит:

— Ин-ге-борг.

Сань проводит указательным пальцем по тыльной стороне ее кисти — сначала одной, потом другой. Она разжимает кулаки и что-то произносит. Кажется, будто она ругает его, но он видит, что она улыбается.

Потом она берет его за руку. Они садятся рядом друг с другом за кустами, спиной к валу. Сань откидывается назад на локтях и поднимает голову. Облака — словно желто-белый дым, несущийся по небу. Он зажмуривается и делает глубокий вдох. Воздух наполняет легкие только наполовину, и все равно это приятно. Когда он открывает глаза, она сидит, склонившись над ним, — черный силуэт на фоне светлого неба. Она начинает говорить, но он не видит, как открывается ее рот, и ему кажется, что слова рождаются у него в голове. Словно он вдруг начал думать на этом странном языке. Когда она внезапно замолкает, он уже в состоянии сидеть прямо, ощущая прилив сил.

Теперь ему видно ее лицо, видно, какая она сильная. Сань чувствует пот под косичкой, напряжение в шее. Долгое мгновение он уверен, что его губы вот-вот вспыхнут. И вот он обнаруживает, что целует ее. Он отдергивает голову. Она смотрит ему в глаза потемневшим взглядом, опускает голову и кладет ему на колени. Он гладит указательным пальцем ее брови. Она закрывает глаза.

— Я нашел тебя, и теперь мы здесь, — говорит Сань. — Мы не мертвы. Наоборот, мы здесь и сейчас.

Она не реагирует. Ее веки остаются закрытыми. Когда она лежит так, на ее лице ни морщинки, ни движения.

— Надеюсь, тебе удобно вот так лежать, — говорит Сань. — Потому что я хочу тебе кое-что рассказать. И мне придется начать с самого начала и поведать все до конца.

Движутся только ее ресницы — трепещут, словно внимают тому, что он говорит. И Сань начинает рассказывать, о чем никому не мог рассказать с тех пор, как поднялся на борт самого первого парохода. Одно переплетается с другим, пока он говорит и говорит. Отец и Чэнь. Холодная зима. Рисунки за шкафом розового дерева. То, как он бродил по всему городу, расспрашивая об отце и брате, пока не наткнулся в очередном кабаке на человека, который утверждал, что знает что-то, что могло его заинтересовать. Казалось, что запястья этого человека перевязали ниткой, — настолько он был толст. Маленькие глазки утопали в жирном лице. Он напоминал младенца-переростка, но Саню пришлось купить ему самогон на те юани, которые должны были пойти на миску риса для семьи. Сань поставил бутылку на стол и прошептал:

— Что ты знаешь о моих отце и брате?

Толстяк развалился на стуле, и голова его улеглась на многочисленные жировые складки под подбородком. Он указал на Саня и сказал:

— О тебе. Я знаю кое-что о тебе.

Тогда-то он и рассказал пророчество о журавле.

Она шевелится только для того, чтобы приблизить щеку к его руке, как будто хочет почувствовать тепло. Сань говорит без умолку, и речь его звучит образно и витиевато. Она не понимает ни слова, но он чувствует, что она готова слушать сколько угодно.

С самого рождения этот журавль был совершенно необычным. У него были такие большие крылья, что в гнезде едва хватало места для его родителей, а клюв такой длинный и острый, что мог бы разрезать гнездо пополам. Мир еще не видел ничего подобного.

В очень раннем возрасте журавль покинул свой дом. Он даже не простился — просто выбрался из гнезда. Взмахнул крыльями три раза и оказался над морем, и ни разу не оглянулся назад. А ветер уносил его дальше и дальше.

Шли дни. Под журавлем сменялись суша и море, словно длинные рулоны шелка, которые раскатывают напоказ.

Сначала все было хорошо, но потом начался туман.

Начался дождь.

Начался шторм.

Начался снег.

Но журавль несся вперед, как стрела. Он не боялся. Наоборот — наслаждался, чувствуя, как его сильное тело от клюва до хвоста, от кончика одного крыла до кончика другого сопротивляется непогоде.

«Ай да я! — смеялся он. — Ничто не помешает мне летать».

Но однажды начался ураган, какого не бывало тысячу лет, не меньше. Гром, молнии, ветер. Небо не отличить от моря. А журавль все равно летел, хоть бы что ему. Совсем уж невообразимо: буря зашвыривала рыбу высоко в воздух, тут не захочешь — испугаешься. И что же? Журавль ловил ее, словно ребенок, который подбрасывает ягоды в воздух, запрокидывает голову и ловит их ртом.

«Я есть! — кричал журавль и смеялся. — Я есть. Я есть!»

После урагана наступил штиль, молнии не сверкали, гром не гремел, дождь перестал, ветер улегся, и теперь журавль летел в прекраснейшем солнечном свете, быстро просушившем его перья.

Вдруг он вдруг заметил чудесный зеленый остров, купающийся в ярких лучах.

«Вот тут я и буду жить до конца своих дней», — сказал журавль и быстро заскользил вниз.

Но когда он хотел приземлиться на южной оконечности острова, его ноги начали гореть, и пришлось ему снова подняться в воздух. Что за дело? Попытался приземлиться в западной части острова, но и там его ноги охватило огнем, как только он коснулся травы. И на севере острова, и на востоке — все то же самое. Пришлось ему лететь дальше.

«Ерунда! — сказал сам себе журавль. — Никто не может летать лучше меня. Найду себе другое место, где жить».

И точно. Вскоре внизу показался остров, еще прекраснее и зеленее первого.

«Ну, что я говорил!» — воскликнул журавль и устремился к острову.

Однако и там случилось то же самое. Как будто не зеленая трава, а горящие угли под ним.

«Ерунда! — сказал журавль. — В море есть и другие острова», — и полетел дальше.

Есть, конечно. Вскоре показался еще остров, и был он еще лучше, чем два первых вместе.

«Не зря я дальше полетел!» — обрадовался журавль.

Но когда он хотел приземлиться, снова обжегся: остров был словно лавой кипящей покрыт, хотя поглядеть — зелень вокруг. Едва не поджарился журавль — пришлось ему с удвоенной силой крыльями махать.

Так он и летал от острова к острову с тем же печальным результатом. Попробовал было сесть на верхушку дерева, стоявшего далеко в воде, и то обжегся.

Шли годы, и, хотя крылья были уже не такими широкими и мощными, как прежде, да и клюв частично утратил остроту, журавль все еще был силен.