Чтение онлайн

— В Испании, в Мадриде, я ходил на бой быков, — говорит он. — Я видел, как лошадь, которую боднул бык, пыталась идти вперед, хотя у нее из распоротого брюха свисали кишки.

Она наступила на собственные кишки, и ей пришлось сесть на Пласа де Торос. Словно потерявшейся собаке. Так она и сидела, пока не завалилась на бок, вытянув шею на песке. Все это время бык, пикадор и бандерильеро бились дальше, не заботясь о лошади. Она просто лежала там, пока мальчик-конюший не подбежал, чтобы вонзить ей нож в спину, от чего она умерла. Но ничего еще не кончено. Потому что бык начал бодать сдохшую лошадь: она ведь казалось ему живой, когда он вонзал в нее рога. В зрительных рядах публика умирала от смеха, и пока бык развлекался с мертвой лошадью, бандерильеро вонзил шесть дротиков-бандерильо ему в спину. Наконец эспада ударяет его где нужно, клинок входит в плоть до самой гарды, кровь бьет фонтаном из пасти быка и он издыхает с последним «Му!».

Мужчина указывает на Саня.

— Ты понимаешь, о чем я?

Сань кивает и думает, сколько ступенек у лестницы.

Тут мужчина восклицает:

— Ты что, совсем не в курсе, кто я?

— Ты ее старший брат, — отвечает Сань.

Мужчина собирается что-то сказать, но тут весь гнев будто испаряется из его открытого рта. Когда он наконец что-то произносит, его голос звучит хрипло:

— Ты знаешь Тит? — По его щекам мгновенно распространяются красные пятна.

— Простите? — спрашивает Сань. Ему приходится подавить кашель, пока мысли мечутся в голове. Он думал, что разобрался в ситуации, но что, если мужчина и правда не тот, о ком он подумал?

— Передай ей привет… и скажи, — начинает мужчина. — Она упоминала… упоминала о кольце?

«Это ее жених? — думает Сань. — Ее муж?»

— Брось, — кричит мужчина. — Не надо! Мои книги выйдут в Китае. Уж будь уверен. Потому что когда я бью, тот, кого я ударяю, падает.

Сань коротко кивает, отворачивается, делает шаг и понимает, что нападения, которого он ожидает, не произойдет.

Когда он выходит на улицу, первым делом стремительно сворачивает за угол и только там останавливается Заводит руки за спину и опирается о стену. Высокое солнце клином вбивается в просвет между двумя рядами зданий, касаясь лучом его щеки. На долгое мгновение Сань закрывает глаза. А открыв, достает из рукава карту, которую Ингеборг просунула между прутьев решетки у Китайского городка. Сань был уверен, что мужчина вырвет ее у него.

Он расправляет карту. Это ее почерк. Ее — Ингеборг.

Выбор стоит между озером Сортедам или Пеблинге, и она выбирает Сортедам, потому что с первого взгляда кажется, что на нем не так много лодок. Но если верно, что сегодня все наоборот, то Сортедам это ведь Пеблинге, а Пеблинге — Сортедам.

Ингеборг становится в очередь, все еще напевая детскую песенку, которую никак не может выкинуть из головы.

День выдался теплый, окна в крайнем ряду домов Строительного общества ярко горят на солнце, словно бронзовые панели; дома же на стороне Нерребро постепенно уходят в тень. Легкий бриз несет с собой вечернюю прохладу. Перед Ингеборг стоит красивая, хорошо одетая пара с двумя детьми. Мальчик размахивает короткой веткой, а мать держит за руку его младшую сестру. На девочке белое платье без единого пятнышка. Все остальные в очереди тоже стоят парами. Молодые люди со своими девушками, друзья, сестры и братья. Только Ингеборг одна, но она вздергивает подбородок, потому что если наоборот — это наоборот, то есть они — одни, а она — нет.

Чепуха, которой Ингеборг пытается себя успокоить, испаряется в тот момент, когда она оказывается перед человеком, выдающим лодки напрокат.

— Вы одна? — спрашивает он.

Худой мужчина в кепке, среднего возраста, у него вытянутое безбородое лицо. Кожа на лбу, на щеках и на горле грубая, с красными полосками и мелкими царапинами в тех местах, где он расчесал ее. Губы мокрые, словно вся влага из его организма собралась на них. Одна рука безвольно свисает вдоль тела.

— Я не знала, что нужно взять с собой капитана первого ранга, — говорит Ингеборг.

Лодочник пожимает плечами. На его животе висит потрепанная сумка из коричневой кожи. Он меняет деньги на билеты левой рукой, явно привычной работать не хуже правой. К коротким мосткам подплывает лодка с парочкой, они прижимаются друг к другу на банке. Инвалид ловит конец троса и привязывает его к столбу несколькими уверенными движениями широкой кисти. Ингеборг хочется сказать, что его левая рука великолепно справляется, хотя у нее нет пары, но прикусывает язык.

Лодочник указывает ей свободную лодку.

— Один час, — говорит он.

— А если я захочу задержаться подольше?

— Мы закрываемся, — объясняет он. — На воде не должно быть лодок после наступления темноты.

— Даже если найдется что-то такое, что светит в темноте? — спрашивает Ингеборг.

Мужчина скребет шею.

— Ну, если… ненадолго.

Купюра трясется в руке Ингеборг, словно осенний лист на каштане за окном ее комнаты. Деньги движутся иначе — левая рука инвалида быстро и целеустремленно отправляет их в карман штанов.

— Если меня не будет, привяжешь лодку к крайнему столбу.

Ингеборг кивает. Ступив на дно суденышка, она придерживается за мостки, чтобы восстановить равновесие. Потом садится. В то же мгновение мужчина делает шаг вперед и хватает трос. Стоит и удерживает лодку на месте.

— Ты ведь не прыгнешь в воду, а?

Ингеборг энергично трясет головой. Он повторяет ее движение, словно пытается убедиться, что ее отрицание искренне.

— У меня жена и шесть детей, которых надо кормить, — говорит он.

Ингеборг не знает, что на это сказать, и отворачивается. Вода черна, как нефть, но солнечный свет бросает разрозненные золотистые ленты на ее поверхность. Наконец лодочник вздыхает и отпускает трос. Не говоря ни слова, он разворачивается и идет обратно к своей будке у Моста королевы Луизы. Она сидит и смотрит, как его фигура уменьшается, пока лодка отплывает от берега.

«Неужели я выгляжу настолько отчаявшейся?» — думает Ингеборг, и тут же возвращается головная боль, которую до этого удавалось заглушить детской песенкой и решительностью.

Давящая боль над бровями тянет голову вниз, и она покоряется, опускает голову. Задерживает взгляд на своих руках, зажатых в складках платья между коленями. «Единственная работающая рука лодочника менее одинока, чем обе мои ладони, прижатые друг к другу. — Губы складываются в слабую улыбку. — Это ведь тоже по-своему наоборот, разве нет?»

Ингеборг сидит, скрючившись на банке, пока вдруг не замечает краем глаза что-то белое. Большой лебедь плывет параллельно лодке, не удостаивая ее взглядом. Морковно-красный клюв и черная маска вокруг глаз. Птица быстро скользит по воде и выглядит невероятно элегантной, потому что гребущие лапы скрыты под неподвижным телом. Лебедь движется с таким достоинством, словно все внутренние озера Копенгагена — Сортедам, Пеблинге и Сант-Йоргенс — создали с помощью дамб исключительно для него; словно вся вода в королевстве существует ради него. Немного времени прошло, и вот уже лебедь — неясное белое пятно, уменьшающееся на фоне поблескивающей поверхности воды.