Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика
Шрифт:
С этой главой Хазанов летом того же года будет поступать во все творческие вузы столицы, но везде потерпит неудачу. В итоге только в 1965 году настойчивому юноше повезет – его примут в Государственное училище циркового и эстрадного искусства. Несомненно, что свою долю в это событие внес и герой нашего рассказа – Аркадий Райкин. Кстати, как он там?
Он в ту пору работал не только в своем театре, но был впервые приглашен и «на сторону» – в Театр имени Вахтангова, с которым был связан родственными узами: там работали его дочь и зять. И вот в 1963 году вахтанговцы надумали ставить вторую редакцию своего знаменитого спектакля «Принцесса Турандот» и решили пригласить Райкина помочь им. Чем именно? Вот как об этом вспоминает Ю. Яковлев:
«Дошло до репетиций спектакля, и вдруг Рубен Николаевич Симонов печально подытожил:
– Все очень здорово, но не смешно… Надо пригласить Райкина…
Пришел Аркадий Исаакович Райкин. Посмотрел, послушал авторские остроты и наши собственные импровизации, одобрил несомненное актерское мастерство и деликатно повторил уже услышанное от Симонова:
– Очень интересно… Но не смешно.
Затем он обратился ко мне:
– Юра, у вас хорошая, заразительная характерность, но… Сколько лет вашему Панталоне?
– Четыреста, не меньше, – ответил я.
– Мне тоже так кажется. Значит, он может говорить на никому не известном языке!.. У вас найдется какой-нибудь посторонний текст? Любой!
– У меня только сегодняшняя газета.
– Годится, – обрадовался Райкин. – Сейчас я понимаю все, что вы говорите. А теперь почитайте передовицу, но так, чтобы я ничего не понял.
– Передовицу? – смутился я. – Но здесь такой заголовок: «За идейную чистоту в литературе и искусстве!»
– Лучше не придумаешь. Читайте в характерности четырехсотлетнего простака, но чтобы я ни одного слова не понял!
Я прочел… Грохнул смех. Аркадий Исаакович хохотал, как ребенок.
– Вот! Вот – секрет вашей роли! Из монолога зрители должны понять слово-два, не больше.
Гениальный подсказ гениального художника комедии.
Такое же волшебное прикосновение помогло превращению всех моих партнеров. Все соединилось: пластика, слово, походка. Все заработало. Я почувствовал себя человеком, вовсе не похожим на меня самого. Образ был «наивный и смешной», то есть соответствовал тем двум качествам, которых добивался Вахтангов на репетициях своей «Принцессы Турандот»…»
В своих воспоминаниях Яковлев умалчивает о том, что довести свое сотрудничество с вахтанговцами до логического конца Райкину было не суждено? Почему? Он разошелся во взглядах с Рубеном Симоновым, причем камнем преткновения стала большая политика. Дело в том, что Симонов не хотел наполнять спектакль современной злободневностью (видимо, опасаясь разборок с цензурой), в то время как Райкин наоборот. На том они и разошлись. Вот как об этом вспоминал сам А. Райкин:
«Симонов обратился ко мне с просьбой принять некоторое участие в работе над «Принцессой Турандот». Речь шла о создании новых интермедий для четырех масок – Бригеллы, Тартальи, Труффальдино и Панталоне. Как известно, эти интермедии предполагают постоянное обновление текста, актерскую импровизацию, входящую в ткань феерической сказки Карло Гоцци, злободневные, сиюминутные реалии.
В свое время Борис Васильевич Щукин, игравший у Вахтангова Тарталью, сочинил на репетиции сцены загадок, которыми испытывают принца Калафа, следующий текст:
– Что такое: четыре ноги, длинный хвост и мяукает?
Кто-то отвечает: кошка. Тогда Тарталья говорит:
– Я тоже думал, что кошка. Оказалось – кот.
Реприза, как говорится, тут есть. Но, во-первых, за многие годы, прошедшие со дня премьеры, она стала общеизвестна, и необходимого эффекта неожиданности мы не смогли бы добиться, если бы стали повторять ее. А во-вторых (и это главное), в ней нет подлинной остроты, в ней есть только балагурство, реприза ради репризы.
Вот почему я предложил заменить ее. Репетируя с актерами, которым были поручены роли масок, я сказал:
– Давайте спросим у принца Калафа: «Что будет с сельским хозяйством?» (последнее стало ахиллесовой пятой советской экономики, особенно в хрущевские годы, когда СССР начал закупать зерно у Америки. – Ф. Р.). После чего маски должны были броситься врассыпную, точно испугавшись своего же вопроса. А потом вернуться и произнести трагическим шепотом: «Об этом – не надо! Не стоит задавать такой вопрос, потому что мы и сами не знаем, как на него ответить».
Не стану утверждать, что мой вариант был верхом остроумия. Но, по крайней мере, он был ориентирован на сегодняшний день, и, с моей точки зрения, юмор именно такого типа мог бы внести в спектакль живое начало.
Актеры, должен признаться, довольно вяло отреагировали на мое предложение. Но для меня это был вопрос принципиальный. Вопрос выбора определенного контакта со зрительным залом. Я стал убеждать артистов, что от них потребуется совсем не так много отваги, как они думают. И они решили попробовать. Стали импровизировать – получилось очень смешно. (Артисты были первоклассные!) Когда же мы показали, так сказать, черновик этой сцены Р. Н. Симонову, он помрачнел, а после репетиции отвел меня в сторону.
– Вы с ума сошли! – таков был его приговор.
Обдумав дома сложившееся положение, я пришел к выводу, что продолжать участвовать в этой работе мне не следует. В вопросе, казалось бы, сугубо частном, незначительном, как в капле воды, отразилось наше расхождение в главном: в отношении к смыслу восстановления спектакля, к его сверхзадаче. И я твердо сказал Рубену Николаевичу, что, хотя глубоко уважаю его большой талант, все же не считаю возможным заниматься сценической археологией. Мы расстались…»
В этом конфликте со всей очевидностью обозначились два направления, которые в годы хрущевской «оттепели» заявили о себе в советском искусстве: консервативное и новаторское. Симонов был приверженцем первого, Райкин – второго. Первый хотел реанимировать старый спектакль, преследуя целью развлечь зрителя, и только. Ведь и вахтанговский спектакль, появившийся на свет в 1923 году (сразу после братоубийственной Гражданской войны), ставил перед собой ту же психотерапевтическую цель – помочь людям поскорее забыть недавние ужасы. Но с тех пор утекло много воды, и советская интеллигенция заметно изменилась. Теперь она не была столь однородна, как раньше, когда в едином порыве взялась строить социализм. Теперь в ее рядах появились люди, которым был чужд консерватизм их предшественников. Среди таких новаторов был Аркадий Райкин. По его же словам:
«Надо непременно стремиться к тому, чтобы внести в старый спектакль что-то новое, внешне, быть может, даже нарушая его облик, но зато вписывая его в контекст современности…»
В этой борьбе консерваторов и новаторов не было бы ничего страшного (это естественный ход вещей, присущий любому обществу), если бы в это дело не вмешивалась большая политика. Причем вмешивалась она весьма активно – в мире бушевала «холодная война». Поэтому в конфликт советских консерваторов и новаторов свою весомую лепту вносили внешние силы, которые делали все от них зависящее, чтобы раскол советской интеллигенции только усугублялся. Об этом предупреждал еще известный итальянский коммунист, основатель Итальянской компартии Антонио Грамши, который в своих «Тюремных тетрадях», написанных в 20-е годы, обосновал теорию о том, что главный смысл существования интеллигенции – распространение идеологии для укрепления или для подрыва согласия, которое, в свою очередь, влияет на другие классы и социальные группы, существующие в обществе. Таким образом, если советские интеллигенты 20-х работали на укрепление согласия в обществе (для этого и был придуман в искусстве «социалистический реализм»), то их последователи сорок лет спустя уже не были столь едины и часто (вольно или невольно) сеяли в общественных умах раскол и сомнение. Впрочем, не была едина и сама власть, которая, как мы помним, оказалась поделена на несколько политических течений. Именно во время хрущевской «оттепели» началось окончательное оформление этих течений в самостоятельные. И властные структуры в открытую стали «крышевать» каждое из них. Например, член Политбюро Фрол Козлов «вел» державников, а его коллега по высшему ареопагу Анастас Микоян – либералов. Поэтому первый, к примеру, симпатизировал Малому театру (традиционно-почвенному), а второй – «Таганке» (либерально-новаторской).
Возвращаясь к Райкину, отметим, что он был «птенцом гнезда» микояновского (чуть позже – андроповского), и его конфликт с Р. Симоновым был сродни тому, что произойдет тогда же (в 1965 году) между главрежами БДТ и «Таганки» – Георгием Товстоноговым и Юрием Любимовым. Что за конфликт? У Товстоногова возникли проблемы с властями из-за спектакля «Римская комедия», и он принял решение собственноручно «похоронить» свое детище, а на вопрос коллег «Почему?» ответил: «Мне лавры «Таганки» не нужны!» После этого либералы дружно записали Товстоногова в ренегаты, хотя в позиции шефа БДТ было больше здравого смысла, чем в их. Товстоноговым двигал «умный конформизм», который был присущ многим советским интеллигентам из творческой среды, вроде Сергея Герасимова, Сергея Бондарчука, Юрия Озерова, Михаила Царева, Николая Охлопкова, Андрея Гончарова и др. У большинства из этих людей тоже имелись претензии к советской власти (у того же Товстоногова отец был репрессирован), но они не считали вправе выносить их на суд общественности, поскольку прекрасно отдавали себе отчет, на чью мельницу они вольно или невольно будут лить воду.
На позициях «умного конформизма» стоял и Рубен Симонов. А вот Райкин все чаще вынужден был вступать в спор с конформистами-умниками, поскольку к этому вынуждала его профессия сатирика. И когда Симонов приглашал его в свой театр в качестве сопостановщика, он должен был отдавать себе в этом отчет. Как говорится, сатирика только могила может исправить.
Наступление нового 1964 года Райкин встретил на даче своего друга – писателя Льва Кассиля. В дневнике последнего читаем:
«Переделкино. Вот и встретили Новый год. Были Райкины, Таня Тэсс и Юра, Маслюков и Птицына, Зина, Юля с Цейтлиным, Катя Райкина и Ю. Яковлев из Вахтанговского театра.
А на другой день все собрались снова плюс Миша Кукрыникс с женой. Обедали, смотрели по телику Чарли Чаплина, хохотали так, будто видели впервые. Какой удивительный, без единого промаха, без малейшего исключения, проникающий в любое сердце юмор, то оглушающий смехом, то полный возвышающей душу человеческой печали! Приятно было смотреть вместе с Аркашей, который так и впивался в экран, и упивался, и хохотал тихо, и обмирал от наслаждения. Как хорошо, что этот бесконечно талантливый человек, вне сомнения, один из лучших артистов современности, сохранил способность всем существом радоваться таланту других! Вспомнить только, как он недавно примчался к нам с концерта танцора Эсамбаева и без конца, снова, сначала, все рассказывал, и показывал, и радовался. Радостно и мне, что среди наших друзей один из самых близких и дорогих – Райкин. Пусть надо мной посмеиваются, что я говорю о нем «только стихами». Что ж, он и впрямь достоин того, чтобы о нем писались поэмы. И талант, и культура, и порядочность, и мысль, и скромность.
…Просмотр в ЦДКЖ сборной программы Райкина для возможной поездки в далекие края. И опять был заново полонен неповторимым райкинским талантом, несколько раз хохотал до слез, а тут не мог удержаться и просто плакал от восторга, от радости за этот дар удивительный, за искусство наивысшего совершенства, за свое счастье дружить с таким человеком, с таким Артистом, видеться с ним почти ежедневно, запросто. Не боюсь сличений, но лишь с Маяковским, да разве еще с Прокофьевым испытывал я это радостное ошеломление в личном контакте и безоговорочное ощущение того, что нет ему равного, что это общая наша радость, наша гордость и богатство…»
Фраза о «поездке в далекие края» возникла не случайно. В 1964 году Райкин впервые отправился с гастролями в капиталистическую страну – в Англию. Причем это были необычные гастроли – предстояло выступить на английском телевидении. На телеканале Би-би-си открывался новый, 13-й канал, и по этому случаю было решено пригласить артистов из разных стран. Естественно, вспомнили и про СССР. Но вот кого из советских артистов пригласить, поначалу не знали – столь обширен был выбор. И тут свое слово замолвил посол Англии в Москве, который был поклонником творчества Райкина. На Би-би-си к этому мнению прислушались, поскольку на канале было сильно… еврейское лобби. А Райкин являлся одним из самых ярких представителей советской еврейской интеллигенции.
В турне с Райкиным отправились еще семеро актеров театра: Р. Рома, М. Максимов, В. Горшенина, Г. Новиков, И. Минкович, И. Петрушенко, Р. Карцев. У последнего об этой поездке остались следующие воспоминания:
«Поездка в Англию, в капстрану, на десять дней!.. До последнего дня у меня не было визы. Волновался. Но все обошлось, и вот мы, восемь человек, летим на одно выступление на телевидении Би-би-си. У нас была посадка в Париже, там как раз проходила забастовка грузчиков, и мы, советские, нашли тележку и под улюлюканье бастующих тащили свои чемоданы, полные консервов и сухой колбасы. До отлета было три часа, и наши посольские чекисты показали нам Париж…
В Лондоне мы жили в частной гостинице «Принц Уэльский». Меня поселили вдвоем с актером, который по-английски вместо «литл» говорил «литр» и боялся взять ключ у портье. У нас был триста двадцать второй номер, и мой сосед стеснялся произнести «сри ту ту». Гостиница была старая, туалет в коридоре; как-то он выскочил ночью в туалет, а дверь номера закрылась (я в это время бродил по ночному Лондону с нашими актрисами). Так он в трусах метался по коридору, где никого не было, кроме ошалелых туристов, не мог ничего объяснить. Вызвали полицию, его забрали. Когда все выяснилось, полицейские жутко смеялись – англичане юмор понимают. После этого, выходя в туалет, он клал ботинок под дверь…
Нас поразило, что англичане в гостинице ботинки оставляли в коридоре и возле каждого номера стояли великолепные туфли: бери – не хочу.
И вдруг в эту же гостиницу въезжает ансамбль песни и пляски Черноморского флота. Я говорю соседу: все, мы пропали! И через полчаса после того, как они поселились (а было их человек сорок), в гостинице погас свет. Сорок кипятильников врубилось одновременно. Забегали горничные, портье. Включили автоматику. Через пять минут свет опять погас! Снова врубили автоматику. На этот раз обошлось: начальник ансамбля дал команду включать по два кипятильника…
В холле гостиницы стоял телевизор, сидели англичане, курили сигары. Появляются двое из ансамбля, останавливаются возле телевизора, один говорит: «Коля, а ну переключи!» Тот подходит, крутит ручку: «Та нет ничего интересного». У англичан, которые смотрели телевизор, отвисли челюсти, выпали изо рта сигары, а наши спокойно ушли в номер…
Каждый день в десять утра мы выезжали на Би-би-си и до четырех часов репетировали, а затем были свободны и бродили по Лондону до трех ночи. Сохо, Темза, мост Ватерлоо, Музей мадам Тюссо, Нельсон, Трафальгарская площадь, Биг-Бен…
Как прошел концерт, я не помню. Что-то принимали, чего-то не понимали. Публика чопорная, билеты от пятидесяти фунтов, а я получил десять! Накупил много шмоток – себе, маме, папе, сестре. Замшевые туфли ношу до сих пор – им исполнилось тридцать лет!..»