Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика
Шрифт:
«Синявский совершенно прав, когда считает, что в «Говорит Москва» Даниэль «кричит одно слово – «Не убей!». Нельзя не согласиться (обличители не могли согласиться – но это скорее по должности). Но кому он это кричит? Советскому государству, которое убивает, убивает, убивает? Власть тоже гордится своим миролюбием, отказом от сталинского террора и борьбой за мир. А ее окунают едва обретенным «человеческим лицом» в кровавое прошлое.
Убивали? Да, но не только. Еще что-то возводили. Убивали? Но кого и почему. Убивали нацистов под Москвой. Для того чтобы не пролилось потом новых рек крови. Ввели каторжные работы? О, да. Но не только их ввели, но и пенсионное обеспечение, например. Однако если упомянуть эту «прозу жизни», фрагмент памфлета потеряет свою смелую хлесткость и обличительность. В авторитарном обществе нужно платить за смелость, за свое право бросить в лицо режиму обидную для него часть правды. Эта плата – обвинение в клевете за хлесткую однобокость.
Синявский ставит в основу своего анализа (речь идет о работе «Что такое социалистический реализм». – Ф. Р.) утверждение о теологичности советского общества (обратим внимание – не только литературы). Но теологичность присуща не только коммунистической идеологии, но и рациональному разуму. И западные общества, приверженные прогрессу, тоже теологичны. Синявский ставит социалистическую целесообразность в один ряд с Богом религии и Свободой индивидуализма. Это сравнение, которое сейчас может оцениваться как комплимент, для самодовольного коммунистического официоза было оскорбительно. Тем более что далее Синявский проводит аналогии, признаться, довольно упрощенные, между коммунизмом и раем на земле. Получается, что коммунизм – это такая же религия, такой же «опиум для народа», как и «выдумки попов».
Эти сравнения были обидны тогда, но они звучат апологией сейчас. Действительно, социалистическая идея, хоть и не привела к возникновению социализма в советском обществе, породила советскую культуру – как Евангелие породило христианскую культуру, включающую взлеты духа и костры инквизиции.
Но Синявский не может удержаться на вершине этой премудрой аналогии. Иронический бесенок заставляет его сбрасывать идолов с высоты, и он атакует коммунистическую цель, которая продолжает «толкать нас вперед и вперед – неизвестно куда».
А если кто-то не хочет верить в коммунистические идеи, «может сидеть в тюрьме, которая ничем не хуже ада» (это опять сравнение с христианством). Да, что уж удивляться аресту…»
На фоне своих соплеменников-интеллигентов, которые высмеивали и клеймили советский строй со всей злостью и беспощадностью, Аркадий Райкин со своими сатирическими обличениями выглядел сущим агнцем. Хотя и ему порой доставалось «на орехи», однако часто не от властей предержащих, а от рядовых обывателей, которые усматривали в его интермедиях злую сатиру прежде всего на русского человека. Вот лишь один из примеров подобного рода.
Как уже отмечалось выше, в советской юмористике существовала такая проблема, как однобокая ориентация юмористов, львиная доля которых были евреями, на высмеивание кого угодно, но только не своих соплеменников. То есть героями интермедий становились люди разных национальностей – русские (больше всего), грузины, украинцы, прибалты, среднеазиаты, но никогда – евреи. Но если раньше недовольство низов подобным положением не шло дальше кухонных разговоров, то в середине 60-х недовольные взялись за перо – стали писать письма в ЦК КПСС (видимо, активное ославянивание верхов возродило у них надежду на то, что время подобных писем настало). В качестве примера приведем письмо некоего Дмитрия Кабанько из Донецка, датированное июнем 65-го.
В нем его автор недоумевал по поводу нескольких юморесок, которые транслировало советское телевидение, и просил «разъяснить, правильно ли я понял выступление по телевизору Аркадия Райкина и какую он приносит пользу народу». Далее житель Донецка описывал содержание интермедий. В первой речь шла о молодом инженере, присланном на производство. Он оказывался круглым дураком, и поэтому, желая избавиться от бесполезного работника, его отправляли учиться в аспирантуру. Из юморески следовало, что нерадивый инженер – русский (судя по его фамилии).
Во второй юмореске речь снова шла о мужчине русского происхождения – теперь уже о доценте, которого Райкин (и автор интермедии Михаил Жванецкий) называет «ну очень тупой доцент Иван Степанович Питяев». Этот ученый муж настолько туп, что никак не может врубиться, что его студента зовут Авас, и поэтому повторяет как заведенный: «Меня зовут Иван Степанович Питяев, а вас?» (отметим, что фамилия студента Горидзе – то есть вторым человеком, который попадает в эту нелепую ситуацию, становится грузин).
В третьей интермедии речь идет о женщине с русской фамилией, которая по своим умственным способностям тоже недалеко ушла от своих соплеменников из двух предыдущих юморесок. В итоге автор письма делает следующее резюме:
«Я пришел к такому выводу, почему Аркадий Райкин в своем выступлении взял не просто молодого инженера, а молодого инженера, присланного на производство. Потому что непосредственно на производстве райкиных почти нет, так как в своем большинстве они по окончании вуза идут прямо в аспирантуру или в научно-исследовательские институты, а русские идут на производство. И вдруг Райкин видит, что на пути в аспирантуру молодого инженера-выпускника «Райкина» стал молодой русский инженер-выпускник, но который уже поработал некоторое время на производстве и зачислен в аспирантуру. Такая постановка вопроса страшно не нравится А. Райкину. Он протестует в завуалированном виде и для этого делает молодого русского выпускника ДУРАКОМ…»
Заметим, что подобные письма так и не становились поводом к каким-то негативным реакциям в отношении Райкина со стороны властей. Поэтому та же интермедия «Авас», премьера которой состоялась в 1965 году, не исчезла из райкинского репертуара и продолжала исполняться к вящей радости многомиллионной аудитории. Кто слышал и видел ее, не даст соврать – ее можно назвать одной из самых уморительных в репертуаре позднего Аркадия Райкина. Особенно хороша версия, где ее играют трое: Аркадий Райкин (рассказчик), Роман Карцев (адекватный реагент на анекдот – с чувством юмора) и Виктор Ильченко (реагент неадекватный – без чувства юмора). К сожалению, эта версия существует только в аудиозаписи (на гибкой грампластинке, выпущенной в конце 60-х вместе с «Монологом холостяка»), а вот менее удачный вариант – тот, где участвуют двое: Райкин и Карцев – был записан на кинопленку и доступен широкому зрителю (в том же Интернете).
Вспоминает Р. Карцев: «В очередной приезд в Москву, где мы (я, Витя Ильченко и Жванецкий) жили как короли в гостинице «Пекин», родилась миниатюра «Авас». Она была построена на сплошной импровизации. После спектакля мы шли в гостиницу, кипятили чай (в театре был сухой закон) и начинали импровизировать, хохоча на всю гостиницу. Миниатюра была найдена случайно, но очень точно. Когда мы показали ее Аркадию Исааковичу, он сперва никак не отреагировал. Но через какое-то время разрешил сыграть ее на шефском концерте для солдат в Театре эстрады. Хохот стоял истерический! Потом солдаты зашли за кулисы, толкая впереди себя жгучего грузина и показывая на него: «Вот он – Авас!» Этот номер стали исполнять все чаще, и он всегда принимался на ура…»
Упомянутое письмо жителя Донецка не стало поводом к тому, чтобы персонажами для осмеяния в юморесках стали евреи. Нет, они продолжали быть выведенными за скобки советского юмора, лишний раз подтверждая истину о том, что при советском интернационализме основное налоговое бремя и право быть осмеянным лежит на больших народах, а не на малых. Короче, обижать «маленьких» в СССР было не принято. Скажем прямо, мудрое правило. Другое дело, чем эти маленькие в итоге отплатили «большим». Вспомним, как вели себя многие интеллигенты-евреи или прибалты в смутные времена горбачевской перестройки – как истые сепаратисты и русофобы.
Однако вернемся к событиям середины 60-х.
В 1965 году в семье Райкина случилось горе: из жизни ушла мама сатирика Елизавета Борисовна. Отметим, что она прожила долгую жизнь – на момент смерти ей было 87 лет. Учитывая, что ее муж скончался более двадцати лет назад (в 1942 году), чуть-чуть не дотянув до шестидесяти, то можно сказать, что матери Райкина повезло гораздо больше. Во всяком случае, она застала феерическую славу, обрушившуюся на ее сына (отец сатирика ушел из жизни в самом ее начале). Чуть позже именно смерть матери Райкина будет использована недоброжелателями для закулисной атаки на него. Впрочем, это случится чуть позже, а пока в 1966 году деятели из либерального лагеря выдвинули Аркадия Райкина и Михаила Ромма (последнего за фильм «Обыкновенный фашизм») на Ленинскую премию, однако кандидатуры обоих были заблокированы державниками. Тогда либералы «пробили» постановку сразу двух документальных фильмов про Райкина: «Адрес: Театр» (режиссер В. Окунцов) и «Аркадий Райкин» (режиссер В. Катанян).
Как уже говорилось выше, первый документальный фильм о творчестве Райкина вышел не в СССР, а в Чехословакии в 1958 году. После этого на родине сатирика было решено исправить эту вопиющую ситуацию, и дважды запускался фильм о нем. Но оба проекта так и не были доведены до своего логического завершения. Причем дело было не в кознях цензуры, а в самом артисте – ему не понравилось отснятое. По его мнению, при переносе на кинопленку его интермедии теряли свою первозданную прелесть и глубину. Короче, те фильмы так и не вышли, после чего на этом фронте наступило временное затишье. И только во второй половине 60-х, когда ситуация стала попросту вопиющей (даже в Англии, как мы помним, был снят фильм-концерт с Райкиным), дело сдвинулось с мертвой точки и сатирик умерил свою щепетильность. Впрочем, и в этом случае без определенных колебаний поначалу не обошлось. Вот как описывал перипетии создания своего фильма режиссер Василий Катанян:
«Март 1966. Начал делать картину о Райкине. Организуется со скрипом. Что-то мнется, колеблется, мямлит. То ли боится, что спектакль, перенесенный на экран, примет масштабы атомной бомбы, то ли не хочет возиться, не пойму. Договорились с Ромой, что она примет участие в работе. Видел их спектакль «Волшебники живут рядом». Мне очень понравилось: смело, остроумно, талантливо.
13 мая. Вчера вернулся из Баку, где снимали Райкина. С Ленинской премией его – увы – прокатили. Ужасно несправедливо.
В Баку Райкин играл «Избранные страницы». Актер он изумительный. Играет каждый день с такой отдачей, как будто это премьера или гала-спектакль. Вдохновенно, не считаясь с усталостью. Видно, что играть любит. Я не видел ни одного актера столь популярного и так любимого народом. Именно народом, а не публикой!
Как только он появляется, еще не говорит ни слова – просто стоит, – и весь зал уже любовно улыбается.
Он в жизни довольно вял, бестемпераментен, но на шутку реагирует безошибочно. Любезен, хорошо воспитан. Замечательно элегантен. Франт.
Рома умна, несобранна, очень радушна. Таково первое впечатление.
Насчет «сниматься» в нашей картине – Райкин то хочет, то финтит. Но потом выяснилось, что хочет за свой труд и талант не те тысячу, которые мы можем дать, а четыре-пять тысяч. Я считаю, что он прав. Интересно, как посмотрит на это руководство? Если не согласится, то картина лопнет. Завтра начну хлопоты…
12 июня. С Райкиным подписали договор на съемки за четыре с половиной (тысячи рублей. – Ф. Р.). Со мной и Ромой подписан договор на сценарий за тысячу двести на двоих. Работаю я один…
Однажды я застал Райкина за обедом. Он сидел, не притрагиваясь к еде, обескураженный и расстроенный. Только что закончилась репетиция важного концерта в Кремлевском Дворце съездов. «Я прочел комиссии «Бабушку», помните, где она просит починить телевизор… Все слова уходили, как в песок, ни одного смешка, ни одного хлопка. А у публики это имеет огромный отклик. Тут же мне сказали, что я свободен. Ничего не понимаю…»
Но он понимал. Он не хотел читать веселый пустячок на таком ответственном концерте, хотел выступить с гражданственным номером, но в те годы «этот номер не прошел» в буквальном смысле слова…
19–22 февраля 1967 года. Снимал в Ленинграде Райкина. Снимали всякие игровые вещи – специально. Днем или ночью после спектакля. Работоспособность у него поразительная. Память тоже – все свои монологи, даже игранные давно, он помнит наизусть – только пхни его. Артист он удивительный…»