Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика
Шрифт:
Например, в экономике тот же Хрущев опирался и на соплеменников кацманов: так, с 1962 года в СССР начался экономический эксперимент, который можно смело назвать рыночным – нескольким десяткам крупных предприятий было разрешено поставить во главу угла не пресловутый план, а прибыль. Разработчиком этого эксперимента выступил харьковский экономист Евсей Либерман. Началось постепенное внедрение рыночных элементов в советскую экономику, что ограничило одну из главных характеристик социалистической экономической системы – плановость и предоставило свободу стихийным рыночным силам. Были и другие примеры привлечения кацманов в экономическую жизнь страны. Однако путь в политику им по-прежнему был наглухо закрыт – там все решали соплеменники пантюховых. Вот почему в спектаклях Райкина все отрицательные персонажи носили русские имена и фамилии, а еврейских не было вовсе. Как уже говорилось, эта тенденция всегда вызывала недоумение у определенного числа русских людей, однако по-настоящему животрепещущей эта проблема станет в середине 60-х годов, о чем речь у нас еще пойдет впереди.
О том, что из себя представлял в спектакле райкинский Пантюхов (а это, повторимся, был собирательный образ многих начальников русского происхождения, двинутых во власть еще Сталиным в середине 30-х в рамках кампании по активному ославяниванию элиты), рассказывает Е. Уварова:
«Фигура Федора Гавриловича Пантюхова монументальна, благодаря расширенным и поднятым плечам костюма она почти квадратна. Отмечается «стольколетие» его «безупречной трудовой деятельности». На застывшем лице запечатлена торжественность момента. Высоко вздернутые брови делали глаза круглыми. В остановившемся взгляде тупая неподвижность, нет даже намека на мысль. Примятые несвежие волосы. Маска с пятачком носа закрывала верхнюю часть лица, а в квадратном подбородке чувствовались жестокость и напористость. Такой человек не свернет с дороги, перешагнет через любые обстоятельства. В обрамлении торжественного венка Пантюхов сидел и слушал юбилейные речи.
Заученными, стандартными словами пионер торжественно приветствовал юбиляра, излагая его биографию. Но вот по волшебству Пантюхов и пионер менялись местами. И теперь уже сам Федор Гаврилович, как бы со стороны глядя на свою жизнь, в небольших сценках-эпизодах воспроизводил этапы своей биографии.
Пантюхов рано понял, что легче учить других, чем учиться самому, это, последнее, он никогда не любил. В юности донос на старичка-учителя помог выдвинуться. Работал культурником, инспектором, уполномоченным: предпочитал «неконкретные специальности». Луженая глотка и активная напористость помогли ему пробиться на ответственную работу, несмотря на то что любое дело, за которое он брался, оказывалось проваленным.
Кем и чем он только ни руководил: и НИИ, где призывал слабые токи превратить в сильные, а полупроводники – в проводники, и транспортом, и трестом зеленых насаждений, и банно-прачечным комбинатом, и филармонией. «На искусстве» он продержался дольше всего: «…с той поры, когда сатиру ругали, и до той поры, когда ее снова ругать начали». Общие принципы руководства были ему ясны: «Идеи не вижу, сегодняшнего дня не вижу», – значительно указывал он дирижеру (М. Максимов). «Какие же идеи, это композитор Глюк, девятнадцатый век», – пытался возразить дирижер. Но всегда оказывались тут как тут бездарности и подхалимы, готовые поддержать начальника.
И хоть «стольколетие» Пантюхова отмечалось торжественно, он по-прежнему оставался на руководящей работе, итог прожитой жизни был не так уж весел. В то время, как другие строили, лечили, что-то открывали, он «драил, вправлял мозги, прочищал с песочком»…»
Позднее Райкин признавался, что, играя Пантюхова, он порой жалел его за жизнь, прожитую впустую. Чувство сожаления придавало трагикомическую окраску сатирической фигуре, как и всей пьеске «Юбилей». Подобного по масштабу обличения сатирического характера в театре и литературе тех лет, кажется, не было. «Я много видел на сцене и читал современных комедий, – писал известный исследователь этого жанра В. В. Фролов, – среди них попадались разные и совсем мало сатирических. И что особенно обидно – сатира, как правило, в наших пьесах мелкая, сюсюкающая, кухонная, смакующая анекдоты из быта… Райкин ведет поиск в общественной, гражданской сатире… И в этом смысле большой удачей является комический характер Пантюхова…»
Отметим, что и тогдашний руководитель страны Никита Сергеевич Хрущев в чем-то был похож на Пантюхова. Он тоже был родом из народной среды, без высшего образования – то есть малограмотный. В молодости кем только ни работал: сначала пастухом, потом слесарем в Донбассе. Тогда же пришел в революционное движение, где был «двинут» на руководящую работу. Попутно учился – на рабфаке, затем в Промышленной академии. В сталинские годы участвовал в репрессиях в рамках кампании по вытеснению кацманов из политики. К своим 60 годам (1954) дорос до руководителя страны, где с лихвой продемонстрировал недостаточность своего образования – перекроил экономику и идеологию страны так, что она пошла вразнос. Да еще имел наглость заклеймить своего предшественника, Сталина, обвинив его во всех смертных грехах, в том числе и в необразованности: дескать, тот воевал по глобусу. Хотя на самом деле из всех советских руководителей, пришедших к руководству страной после Ленина, Сталин был наиболее образованным: вспомним, что его личная библиотека насчитывала несколько тысяч томов, которые он собирал не за красивые корешки, а за знания, которые под этими корешками содержались (все книги вождя были испещрены его карандашными пометками). Хрущев же книги в руки почти не брал, видимо, считая, что его знаний и без того достаточно для того, чтобы руководить такой огромной страной, как СССР. Вот и доруководился: к началу 60-х его рейтинг в народе упал до критической отметки. В апреле 1964 года Хрущев справил свой юбилей – 70-летие (вспомним, как называлась интермедия Райкина про Пантюхова – «Юбилей») фактически при нулевом доверии масс и такой же поддержке своих соратников, которые подготовили за его спиной заговор. То есть на юбилее они пили за здоровье юбиляра, а в уме уже держали его свержение.
Последнее произойдет 14 октября 1964 года – в разгар полемики в СМИ вокруг спектакля Райкина «Волшебники живут рядом». Таким образом, интермедия «Юбилей» в какой-то мере станет пророческой: кремлевский пантюхов будет смещен, и вместо него придет другой деятель из той же плеяды руководителей славянского происхождения – Леонид Брежнев (опять же русско-украинских кровей). Впрочем, сходство спектакля с реальной действительностью можно разглядеть не только в этом.
Само его название говорило о том, что авторы являются людьми, верящими в некий идеал – справедливое общество, где не будет хамов и тупоголовых бюрократов, подхалимов и наглецов. По их мнению это общество можно построить, если каждый из его строителей постарается стать неким добрым «волшебником» – но не в примитивном понимании этого слова, а в более широком. Под волшебством авторы понимали положительную волю миллионов людей, которые каждый на своем месте должны постараться стать лучше, чем они есть, и в этом случае «сказка может стать былью». Но, как уже говорилось выше, этим прекраснодушным мечтам не суждено будет осуществиться. На смену волшебникам-мечтателям уже шло поколение волшебников-прагматиков, выпестованное иллюзорной хрущевской гонкой за «америками». На их знаменах будет начертано уже совсем иное слово, чем у их предшественников: вместо «мы» слово «я».
Символично, что в том же 1964 году на советские экраны вышел фильм-сказка Александра Птушко «Сказка о потерянном времени» по одноименной пьесе хорошего знакомого Райкина – драматурга Евгения Шварца. Речь там шла о злых волшебниках, которые, мечтая вернуть себе былую молодость, попадали в советское время образца начала 60-х, чтобы забрать эту молодость у четырех советских подростков, бесцельно тративших свое время. Однако в фильме добро в итоге торжествовало, а зло было посрамлено – злые волшебники так и не достигали своей цели, оставшись в дураках. Действительно, время тогда еще играло на стороне положительных героев. Случись эта история два десятилетия спустя, в конце 80-х, и результат был бы иным: победу торжествовали бы злые волшебники, поскольку им в помощь была бы горбачевщина – время торжества не просто злых вошебников, а сущих демонов.
Выпуская в 1964 году свой спектакль, Райкин и Хазин, естественно, ни о чем плохом еще не догадывались, пребывая в прекраснодушных мечтах, рожденных хрущевской «оттепелью». Как верно напишет Е. Уварова:
«В глазах Райкина зрители увидели тоску по идеалу, желание прорваться к нему сквозь окружающих его смешных, жалких и отвратительных персонажей. Одним из первых заметил это Сергей Юрский: «За тысячью лиц Аркадия Райкина в этом спектакле ярче, чем когда бы то ни было, видно одно лицо – лицо артиста-гражданина. Не похожесть, не узнаваемость, не виртуозно воплощенная наблюдательность (это все само собой), а горечь при виде человеческих пороков, вера в возможность борьбы с ними, страстный призыв к этой борьбе – вот, что больше всего поразило меня в этой программе…»
Кстати, Юрский окажется в числе тех прекраснодушных советских интеллигентов-романтиков, которые подготовят и осуществят в стране либеральную революцию под названием «горбачевщина», забыв старое изречение о том, что революцию делают романтики, а плодами ее пользуются подлецы. Процесс замены одного «волшебства» на другое был запущен еще Хрущевым, который к осени 1964 года не только исчерпал свою миссию, но и стал попросту дискредитировать кремлевских «волшебников», объявив на весь мир, что в 1980 году в СССР будет построен коммунизм. В столь топорное «волшебство» уже никто не верил, даже несмотря на то, что поколение мечтателей в СССР на тот момент все еще насчитывало значительную часть населения.
Между тем сменщик Хрущева только внешне попытается уйти от политики своего предшественника, а по сути станет его продолжателем. То есть вместо смены курса (возврата к ленинскому «волшебству») произошла всего лишь замена одного малосведущего «волшебника» на другого – вместо коммунизма тот провозгласит развитой социализм. Как верно напишет западногерманский коммунист В. Диккут:
«Свержение Хрущева было следствием возрастающей неудовлетворенности советского народа его антинародной политикой, прежде всего его разрушительной хозяйственной политикой, которая благодаря ненасытному стремлению к прибыли привела промышленность и сельское хозяйство Советского Союза на грань экономического хаоса. Чтобы спасти себя, его сообщники, другие ревизионистские лидеры Советского Союза, сделали его козлом отпущения. Им даже пришлось отменить некоторые из его самых безумных реформ. К примеру, они снова ввели центральные промышленные министерства и попытались немного уменьшить беспорядок в сельском хозяйстве. Но сущность политики Хрущева, реставрация капитализма, была оставлена нетронутой. Напротив, все усилия направлялись на то, чтобы подтолкнуть реставрацию капитализма вперед, ускорить и завершить ее…
Под предлогом «совершенствования планирования» и «расширения хозяйственной инициативы и прав» предприятий, была резко ограничена роль центрального планирования и предоставлены широкие возможности «инициативе» директоров и управленцев. Вместо прежних 40–50 целевых показателей теперь только восемь задавались централизованно… Значительная часть прибыли больше не перечислялась в государственный бюджет, а делилась среди служащих предприятий. Чем большую прибыль заводские управленцы смогут выжать из рабочих, тем выше будут их доходы и доходы других работающих на предприятии… Директора заводов больше не преданные слуги рабочего класса, каждое усилие которых направлено на организацию экономики, чтобы в максимальной степени удовлетворить потребности общества, а деспотичные мелкие предприниматели, для которых нет слишком грязных приемов увеличения личной прибыли…
Все это указывало не только на неспособность ревизионистских лидеров продолжать руководить экономикой с помощью старых социалистических принципов, но также и их сознательный отказ от этих принципов. Они сохраняли жизнь своей системе только открытыми уступками жадности отдельных руководителей предприятий, только полным использованием капиталистической коррупции и подкупа…»
Несмотря на то что в идеологии Брежнев прекратил огульные нападки на Сталина (к вящему неудовольствию либералов), вернул его имя в сонм выдающихся руководителей СССР и даже в какой-то мере возобновил державный дискурс в политике (начался новый приток славянских кадров во власть), однако сталинская принципиальность и жесткость в управлении кадрами и экономикой возвращены не были. И процесс превращения отдельных парт– и хозруководителей в удельных князьков был не только продолжен, но и расширен.
Кстати, о князьках. Самого Аркадия Райкина тоже ведь можно отнести к одному из таких деятелей, только в сфере искусства. Встав во главе Театра миниатюр в самом начале 40-х, он продержится на этом посту ровно 45 лет. Небывалый случай в истории советского искусства! Все эти годы Райкин будет старательно выживать из своего окружения любого, кто станет претендовать на место руководителя – то есть на его место. А когда здоровье все-таки возьмет свое, передаст бразды правления театром в руки своего сына, которого он, судя по всему, терпеливо и методично к этому готовил. Кто-то скажет: и слава богу, что произошло именно так, а не иначе – сохранилась преемственность поколений, создалась династия. Однако все это четко укладывалось в русло той самой брежневской политики, когда номенклатурные «сынки» наследовали «хозяйства» своих высокопоставленных отцов: артисты – театры, хозяйственники – заводы, партийцы – области и районы и т. д. Тем самым заметно сужался социальный лифт, который в первые десятилетия функционирования советской власти был куда шире и динамичнее, благодаря именно широкому притоку туда народных масс. При Брежневе начался форменный «междусобойчик», который значительно сузил этот процесс. В результате именно «сынки» во многом и станут во главе тех разрушительных процессов, которые поставят крест на Советском Союзе как таковом.