Чтение онлайн

– Ты наловчился ходить по лестнице на костылях. Не боишься упасть?

– Нет, – ответил он, садясь на край кровати. – Подвинься.

– Ляг ко мне спиной, – попросила Аяна.

Он повернулся к ней спиной, и она тоже легла спиной к нему, тесно прижавшись под одеялом.

– Я как будто стою на остром гребне горы, а у меня из-под ног вылетают камни. Конда, почему так?

Он завёл руку назад и положил ей на бедро.

– Тебе станет легче. Спи, – сказал он. – Спокойной ночи.

Она словно прислонялась к утёсу на пляже, нагретому полуденным летним солнцем. Только его спина была мягче, чем камень. Она вздохнула и закрыла глаза.

– Почему? – спросил он с утра.

– Это далеко. И улицы скользкие. Если ты упадёшь по дороге, будет очень плохо.

– Я не хочу, чтобы ты шла одна. Я вообще не хочу, чтобы ты ходила. Это расстроит тебя.

– Я знаю. Но так принято. Надо прощаться с теми, кто покидает нас. А у тебя нет одежды.

– Я завернусь в твоё волосатое одеяло. Аяна, ты не пойдёшь одна.

– Я могу убежать сейчас во двор, и ты не догонишь меня.

– Это жестоко. Ты жестока.

– Нет. А Верделл называл меня лютой. У нас это значит – хищный, жадный до крови.

– У нас это скорее «жестокий». «Безжалостный».

– Это не так. Конда, ты умеешь ездить на лошади?

Он изумлённо уставился на неё.

– Конечно. Я с трёх лет в седле. Почему ты спрашиваешь?

– Ты можешь поехать на Пачу.

Конда смотрел на неё, потом его взгляд скользнул вверх, и она поняла.

– Нет, нет, тебе не придётся прыгать. Это будет даже удобнее телеги. В телеге тебя растрясёт, а он идёт мягко, будто ты сидишь на перине. Я научила его становиться на колени и ложиться по моему слову. Тили тоже не может просто так залезть на него. Возьми моё меховое одеяло и надень две рубашки и свою безрукавку.

Она снова схватилась за спасительную соломинку мелких бытовых вопросов, которые могла решить.

– Вечером я придумаю, как быть с твоей одеждой. Я могла бы взять один из кафтанов отца. Ты почти одного с ним роста. Но он будет мал тебе в плечах. Ты ладони на полторы шире него, если не больше.

– Я всё детство провёл, плавая и ныряя в бухтах на побережье. Катис Эрсет утверждал, что это укрепляет тело.

– Твоё тело это точно укрепило. Мне придётся шить тебе новую куртку.

– У меня на «Фидиндо» остался кожаный плащ. Я совсем забыл о нём. Он был в нашей каюте и провонял. Интересно, можно его отчистить?

– Не знаю. Я спрошу у Нэни, возможно, среди её средств есть то, которое выведет запах с кожи. Попроси кого-нибудь принести его, я посмотрю, что можно сделать.

Очаг согревал жаром мерцающих углей. Аяна заварила травы и разогрела завтрак, потом поставила перед ним тарелку.

– Почему вы не едите все вместе? У вас нет такого обычая? В Теларе семья ест вместе, и мне показалось, что у вас такой обычай был бы уместен.

Она села напротив него и положила подбородок на руки.

– Нет. Такого обычая нет. Мы часто собираемся за столом все вместе, но у каждого есть свои дела, и специально приходить к очагу в одно и то же время неудобно. Тем более теперь, когда мама стала олем.

– А чем она занимается? В чём обязанности олем?

– Она ходит по дворам, в которых есть мастерские с ткацкими станками, и учит девушек ткать и шить, смотрит, годятся ли нитки, которые они прядут, поручает им работу. Когда человек становится олем или арем, он может воплотить в жизнь какие-то свои идеи, для которых требуется много рабочих рук или большой совместный труд. Или помогает другому собрать необходимые руки, чтобы он воплотил в жизнь свою задумку, если она кажется разумной или многообещающей. У молодых мастеров бывает много интересных предложений. Олем или арем могут подсказать, как проще достичь того или иного результата. Ну, понимаешь, чтобы юный мастер не отвлекался... не отвлекался от полёта на чистку пёрышек после того, как неизбежно упадёт в очередной раз.

– У нас всё иначе. Любой человек может перестать ходить работать к одному арем и пойти работать у другого?

– Конечно. Мой отец работал на скотоводческих дворах, но потом они с мамой поженились, и он переехал в этот двор и стал заниматься станками. Теперь он уже много лет ходит на столярный и работает там. Но завтра он может решить, что хочет заниматься бумагой, и уйти туда. Конечно, это создаст некоторые затруднения, но так можно сделать.

– У вас всё гораздо проще. И что, его научат? Не прогонят?

– Как можно прогнать человека, который пришёл с желанием учиться и работать?

Конда вздохнул.

– А почему твой отец не стал арем? У вас же любой может стать арем, если захочет.

Аяна откинулась на спинку стула и задумалась.

– Ну, наверное, ему просто нравится его жизнь. Он очень спокойный человек и очень любит маму.

Она вспомнила, как отец кругами ходил по двору с чёрным лицом, меся ногами мартовскую грязь, когда мама лежала после приступа корчи, а Сола и олем Нети вливали ей в рот капли снадобий.

– Я думаю, он никогда не стремился к чему-то подобному. Конда, а что, у вас все стремятся стать арем и олем?

– Если говорить вашими понятиями, то у нас не может быть олем. Женщина не может возглавлять ничего, кроме своей кухни. И то, над ней всегда будет стоять мужчина. Её муж, брат или человек, управляющий всеми катьонте. А мужчины всегда стремятся выше, потому что, если ты не стремишься наверх, тебя затопчут те, кто рядом.

Аяна встала и подошла к нему, он повернулся и обнял её.

– Я бы не смогла жить в таком мире, – сказала она. – Я как будто сижу на чердаке учебного двора, а старшие девчонки пытаются напугать меня, читая вслух страшные сказки из хранилища. Мне не хочется верить, что это всё где-то есть по-настоящему. Мама говорила, что нужно сказать что-то вслух, и тогда ты поймёшь, верно это или нет. Конда, когда ты говоришь вслух все эти вещи, у тебя на душе не становится тяжело?

– До знакомства с тобой, со всем вашим миром, я считал, что всё это в порядке вещей. Когда ты рождаешься и растёшь, обычаи, которые окружают тебя, будто пронизывают тебя насквозь, как нити. И у тебя нет особого выбора. Ты можешь двигаться по этой нити или по той, но ты не можешь выйти за пределы полотна. Я думаю, что тот шторм, который порвал наши паруса, порвал и некоторые нити, натянутые сквозь меня. Теперь, когда я рассказываю тебе о чём-то, я понимаю, чем именно мой рассказ тебя расстроит. И за некоторые вещи мне действительно становится стыдно, хотя их придумал не я.

– Почему же тебе стыдно?

– Потому что я недостаточно силён, чтобы что-то изменить. Когда я был моложе, мне казалось, что мне всё подвластно, стоит только захотеть, и что где-то есть ключ к этой силе, к этим знаниям. А в детстве я даже играл как-то в поиски знаний... Но, чем старше я становлюсь, тем более сложным мне кажется этот мир. Теперь я начинаю задумываться о том, сколько нитей надо порвать, чтобы переместить хотя бы что-то одно на другое место, и понимаю, что ни одному человеку за всю его жизнь не хватит сил сделать это в одиночку. Эта мысль погружает меня в отчаяние. Нашим традициям слишком много лет. Они проросли сквозь нас... Ладно. Пойдём, Аяна, если ты всё ещё хочешь туда.