Чтение онлайн

Твердыми холодными губами тпрукают, языки проглатывают, беснуются умильные русалочки.

Есть смельчаки - ловят русалок за волосы, волокут в избу. Нет живой жены, так нам и мертвая годна. Мертвая жена никому не в тягость, ест мало, все больше питается телесным паром ловца и скоро бесследно истаивают вдвоем. Вот так и стоят по всей России заколоченные крест-накрест досками выеденные избы, никто в них не селится, только на Духов день теплятся в пустоте мертвые огоньки и слышно далеко, страшно и нежно:

– Рели - рели, гутеньки - гутеньки!

Нельзя бросать в воду скорлупу от выеденного яйца: крошечные русалки - мавочки построят себе из скорлупки большой корабль и будут на нем плавать, малявки, притворно глаза слезить, в водоворотах колыхаться, баловаться.

Опасно строить дом на месте, где зарыто тело нелюбимого выблядка или иное скотское мертвородье, не будет вам по ночам покоя, возьмется пустота по ночам летать, милости просить, а разве есть милости хоть малость у Божьих людей?

Встретится на молодом сенокосе, где горький молочай и медуница и клевер-кашка расцвели, голая русалка и спросит:

– Какую траву несешь?

– Полынь.

– Прячься под тын!
– крикнет русалка и мимо пробежит, простоволосая, голобедрая, мокрая.

– Какую траву несешь?

– Петрушку.

– Ах, ты моя душка! - крикнет русалка и защекочет до смерти пепельными пальцами без ногтей, уволочет на плече далеко - высоко.

Ей мужское тело не тяжело. Она сильная. Она все вынесет.

Брехня.

Русалки на русскую волю выходят редко.

И все они.

Очень стары.

+ + +

Ехали братья по Москве невесело, кивали на ухабах пудреными головами, смотрели по сторонам врозь.

Поднялись по левую руку белые с каменной зеленью новые стены Рождественского монастыря, в небе таяли кресты, поставленные "над луной", на золотые полумесяцы опирались узорные перекладины.

Много красного золота на Москве в рысьей августовской просини.

Ехали братья по Москве невесело. В красном возке с лубочными картинами на расписных крепостными кистями дверцах.

Рыжие лошади фыркали, скороход разгонял торгующих, выкликал " кто едет!", да "посторонись". Расступались торгующие, снимали шапки, смыкались, как кисель, трясли перед носом грязным тряпьем, связками баранок, лыком и резаной кожей. Торг до драки. Драка до первой крови. Заварила Москва крикливое торжище - у кого прелой дряни короб - тот вынес дрянь на продажу, у кого медяк с дыркой - будет дрянь покупать и перепродавать за гривенник.

Досыта Москва жует, корчится, торгуется, вертится, блюет по углам краденым товаром, из под полы сует скверное, дерет втридорога.

Чур от девки простоволоски, чур от жонки жадной, чур от черной татарочки-казанки, чур от бабы-крупенички белоголовки, чуть от старого старика, чур от торгаша, чур от дурака, чур от еретика, чур от ящер-ящериц, чур от кремлевских бойниц, чур от Неглинной, чур от Пресни, чур от Ваганькова шестомогильного, чур от огненных кирпичей Зарядья, чур от зеленого изразца Кесарийского.

Чур меня, Господи, от самой Москвы.

Чур меня, Господи, от самого себя.

Небо в золоте азиатском раскосо и плоско плавилось над кровлями. Черно кричали стрижи. Падалью тянуло из сырых подворотен, с пустырей сорных и строек бессмысленных несло поздний тополиный пух и каменную соленую пыль.

В монастырской бузине ничьи подростки свистели в два пальца, жгли костры, жарили горбушки на прутиках, прыгали с веревки в пруд голые, дочерна загорелые, ловкие, как цыганята.

Первыми ягодами торговали ситцевые платки на углу.

Перебрехивались бабы.

Бежали за колесами собаки и босые девочки-сахарницы с лотками леденцов и самоваренных тянучек с прилипшей соломой.

– Хочешь кочетка на палочке? - спросил старший брат, мокрый рот промакнул кружевной манжетой.

– Нет - ответил Кавалер.

– Хочешь, велю коней стегнуть шибче, поскачем с трезвоном, собаку что ли колесом задавим, кровь будет, весело!

– Нет - ответил Кавалер.

– Хочешь, в храм зайдем, помолимся, вынутых просфор вкусим, свечу затеплим? Отцовой могиле поклонимся?

– Нет - ответил Кавалер.

– Куда же ехать прикажешь?

– В Царицыно свези меня, братуша. Там дома стоят, трубы дымят, пчелы гудят, к обедне звонят в хлебной церкви. Так хорошо там, что и не сказать русским словом. Хвоя в костре горит, искры летят, там вечер живет, медное солнце за ельник валится, красные сапоги истоптало по моей голове.

– Это в какой же церкве звонят? Я все приходы в Царицыном селе по именам знаю. Два храма на свои деньги строил, - не поверил старший брат младшему.

– Все храмы знаешь, а такой не знаешь... Там горбун служит, крапивой народ кропит и все прихожане честные карлы и Богородица у пруда стоит босая, Нерушимый Цвет. На свечном дворе гречишным медом пахнет, старики несут просфоры на чистых липовых досках.

– Горазд ты врать, братец, - усмехнулся старший брат и кучера в спину толкнул каблуком.
– Матери врешь, мне врешь, а пуще врешь себе самому. Страшный мальчик, напуганный.

– Кем напуганный?
– спросил Кавалер.

– Собой напуганный. Оттого и страшный. Но, что греха таить, ладно врешь, заслушаться можно.
– ответил брат.

Тряско ехали гарями, катили буреломами, раздвигали низкие орешники над дорогой.

Поили коней у источника, старший брат купил мерку землянику в лубяном плетении, ел смачно.

Кавалер ерзал на сидении, шею тянул - скоро ли? Поспеем?

– Опоздаем! Карлы лягут спать. Окна погасят. Стражу выставят.

– Отрыщь - как охотничьей собаке, грозил старший брат.
– Дома не уйдут, храмы не попятятся. Доедем.

Кавалер так хотел показать ему осоки, мосты, пасеки, гнезда журавлиные, те близкие к сердцу, тайные края, где недавно счастлив и скорбен был.

Кони смеялись, показывали зубы, стоя по колено в стремнине ручья.

Белой кипенью завивался вкруг колен черемуховый поток. Темнели воды, уходя в ивняки.

Падали по камням в никуда легкие буруны.

Вечер наотмашь рассыпал червонцы в корабельных красных соснах, перебрал глинистые тракты, низины туманом тронул.Захолодало под холмами.