Чтение онлайн

Среди относительно свежих инициатив идеологов корпоративной культуры — централизованные благотворительные отчисления. Получил зарплату — изволь отщипнуть на корпоративную благотворительную программу. Глупо, невозможно, аморально выступать против благодеяний. Но совершенно же очевидно, что в таком формате благотворительность выходит принудительная, как отчисления на обязательное медицинское страхование, как вычет за бездетность, как НДС. Не говоря уж о том, что система в очередной раз игнорирует настойчиво повторявшееся русскими классиками соображение относительно тихого творения добра — но с этим, кажется, в России уже ничего не поделаешь, все-таки мы не из швейцарских деревень.

Зато подарки, чудесные корпоративные подарки, стары как мир. Как правило, на большую компанию какого-то одного презента — например, синей туши — не хватает, и ассортимент приходится разнообразить. Кому-то — тушь, кому-то — румяна, еще кому-то — белила, ну а кто-то довольствуется и блеском. Обмен подарками — дело увлекательное, и иногда удается выстроить целые цепочки, в ходе которых вполне способны завязаться новые отношения: обмен третьего размера на второй — отличный повод узнать друг друга поближе.

Но это такой «женский» вариант. На 23 февраля подарки делать не принято, поэтому корпоративные мужчины находят друг друга иначе — по запаху спортивных баталий и пристрастию к разного рода вкусным сальностям. Вот уж где действительно «пошлости нетрезвая жара». Баня, важнейший корпоративный объект советского времени, теряет былое значение — «мальчишники» теперь проходят под Moet&Chandon и шкворчание камина в пределах ЦАО г. Москва. Надо сказать, человеку, чуждому веселых стартов в мире футболистов и теннисистов, на этих самых «мальчишниках» приходится несладко, однако и в этом как бы дисбактериозе есть некий корпоративный смысл: глядя на членов советов директоров с ободранными коленками, ты понимаешь, что в компании есть люди, мущщщины, способные тебя защитить. А не это ли и есть самая важная иллюзия корпоративной культуры? Не это ли требовалось доказать?

Красная палатка

Чистильщики обуви

Борис Куприянов

Борьба с совковым наследством в Москве ведется не на жизнь, а на смерть. В центре уже трудно найти здание постройки 60-х или 70-х, если это не «цековский» жилой дом. Классическую булочную со специальными вилками для проверки мягкости хлеба уже не найдешь, почти нет красно-желтых трамваев, исчезли «Универсамы». Но некоторые «знаки эпохи» все же сохранились. Например, пережили времена реформ и времена стабильности и, надеюсь, переживут кризисные времена маленькие красные будки «Чистка обуви». В этих миниатюрных палатках угадываются модные веянья дизайна 70-х: большие окна-витрины, то ли украшенные, то ли защищенные хрупкой металлической решеткой, сдвижные двери. Удивительно, что все это существует до сих пор: место на городских улицах дорого и, конечно же, может быть использовано более эффективно. Ведь чистка обуви в современном городе — занятие вообще странное.

Да и в прежней-то Москве это ремесло выглядело экзотично. Начать с того, что московские чистильщики все как один — представители древнего народа ассирийцев. Ассирийцы, или айсоры, появились в Российской империи после 1828 года. По условиям Туркманчайского договора, христиане, проживающие в Персии, могли переселяться в Россию. Тогда этим правом воспользовались армяне, христиане-курды и ассирийцы-несториане. Поселились они компактно, но неудачно, в Южной Армении. В 1918 году эта территория отошла Турции; армянам и ассирийцам пришлось бежать. Айсоры перешли на советскую территорию и расселились в Закавказье. Часть перебралась в Ростовскую область и основала селение Умрия (названное в честь древнего населенного пункта, оказавшегося на территории Турции). Значительная же часть, презрев традиционный крестьянский труд, подалась в Петроград и Москву. В столичных городах оказалось семь с половиной тысяч ассирийцев. И большинство занялось чисткой обуви. Именно под эгидой Объединения Ассирийцев в 1924 году образовались артели чистильщиков. В 37-м верхушку ассирийской диаспоры репрессировали, Всероссийский союз ассирийцев «Хаятд-Атур» ликвидировали. Чистильщики, однако, остались. В 49-м ассирийцев массово депортировали, в Москву они вернулись только после 1956 года. Впрочем, некоторым удалось ссылки избежать. Многие москвичи помнят дядю Ваню, сидевшего на низком табурете на углу Старопименского и Тверской. Про его сказочное богатство ходили легенды, говорили даже, будто каждый вечер он ужинает в ресторане «Пекин». Кроме того, дядя Ваня был чрезвычайно заметен благодаря поразительному внешнему сходству с отцом народов, этим молва объясняла тот факт, что ему удалось избежать гонений.

Поначалу дядя Ваня, как и все его коллеги, сидел на табурете под открытым небом. Палатки появились лишь после 1962 года, когда вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О дальнейшем улучшении бытового обслуживания населения».

С появлением крыши над головой ассирийцы стали делать мелкий срочный ремонт обуви. Многие за небольшую плату брали у клиентов, не желающих стоять в очередях, обувь и сдавали ее в государственные мастерские, то есть, своим непримиримым конкурентам. В лихие / святые 90-е ассортимент товаров и услуг в палатках решительно изменился. В них можно было купить: китайские игрушки, зажигалки, спирт «ROYAL», джинсы «варенки» и многое другое. При этом айсоры никогда не отказывали в чистке обуви. В начале девяностых, в эпоху расцвета палаточной торговли, никого не удивляло соседство женского белья, паленой водки, кустарных лекарств и несвежей колбасы. На всех не занятых товаром местах красовались объявления: «Возьмем на реализацию!» Но ассирийцы не брали продукцию у чужих и в выборе товара придерживались определенной этики. Они сидели в своих палатках по 30 лет, съезжать не собирались и поэтому отраву не продавали.

Хозяйственно-правовые основания деятельности «цеха» всегда были весьма туманны. До 37-го чистильщики обуви работали в предприятиях, учрежденных Всероссийским союзом ассирийцев. Ему также принадлежала и гуталиновая фабрика. Так что кот Матроскин, возможно, имел в родственниках ассирийских (персидских?) кошек. О послевоенном периоде мнения расходятся. Кто-то из ныне работающих ассирийцев утверждает, что был прикреплен к обувной фабрике, то есть к государственной структуре. Некоторые настаивают, что работали в ремесленной артели. Сейчас почти все палатки приватизированы, но, как ни странно, работников-хозяев права собственности волнуют в последнюю очередь. На соответствующие вопросы они чаще всего отвечают: «Здесь бабка моя работала, потом отец. Конечно, палатка моя». Несомненно, существуют нормативные акты, договоры аренды, ставки единого налога, ИЧП и прочее, и прочее. Но с советских времен места, а потом и палатки передавались по наследству от отца к сыну, отдавались в качестве приданого.

По легенде, в перестроечное время то ли «люберецкие», то ли «казанские» пытались обложить чистильщиков данью, но получили отпор, и ни одна палатка не была сожжена. Сегодня обитатели красных будок называют себя «холодными сапожниками». Сами конструкции теперь чаще именуются «Ремонт обуви». Говорят, обувь уже почти не чистят.

Меняется время. Но труд чистильщиков не сильно изменился. Коллективизация, НЭП, репрессии, война, перестройка повлияли на судьбы ассирийцев, но не на их труд.

Проверить свои теоретические изыскания я решил полевыми исследованиями. После нескольких удачных знакомств с обитателями палаток — милейшими ассирийскими старухами, получить сколько-нибудь полезную информацию не удалось. Особенно запомнилась хозяйка «Чистки обуви» на Курской. Она рассказала обо всех своих подругах и родственниках, работающих в бизнесе, «тех, кто еще чистит». Но не смогла вспомнить, в каких организациях она официально работала за 60 лет своей карьеры. Предлагала почистить ботинки раза три, но мои резиновые галоши не требуют специального ухода. Затем последовала полоса разочарований другого рода. Больше половины «холодных сапожников» оказались среднеазиатскими гастарбайтерами. Они охотно отвечали на все мои вопросы. Выяснилось, что у каждой палатки есть хозяин ассириец преклонного возраста, который уже не может работать сам. Разве что очень редко — раз в месяц или раз в неделю — старец приходит, с трудом сдвигает дверь, надевает синий халат и садится напротив деревянной подставки для ботинок.

В Москве, на Дубровке, есть ассирийская церковь Мат-Марьям (Девы Марии). Рассказывают, что к палатке «Ремонт обуви» у ближайшего к культовому учреждению метро «Пролетарская» по воскресеньям стоит очередь из желающих почистить ботинки. Если это правда, то можно считать, что круг замкнулся. Ассирийцы теперь не только держат монополию на оказание чистильщицких услуг, но и на пользование ими.

Болото с лягушками

Университетские

Наталья Толстая

На преподавательскую работу в ЛГУ я попала в конце 60-х, сразу после окончания университета. Взяли меня туда благодаря двум замечательным людям, моим учителям. Их звали Михаил Иванович Стеблин-Каменский и Сара Семеновна Маслова-Лашанская.

Михаил Иванович — седой загорелый красавец, из «бывших». Он был энциклопедически образован, аристократически прост. Выгнанный из ленинградского университета за дворянское происхождение, он окончил курс экстерном, став впоследствии выдающимся ученым, основоположником советской скандинавистики. Михаил Иванович и диссертацию защитил заочно. В блокадном Ленинграде охранять Институт русской литературы остались три сотрудника: Стеблин-Каменский и два его товарища, остальные ученые были эвакуированы в Ташкент, где и состоялась защита отдельно от диссертанта. В день, когда до Михаила Ивановича дошла из Ташкента радостная весть, он получил справку из жилконторы: «Дана в том, что Стеблин-Каменский М. И. еще жив».

Сара Семеновна Маслова-Лашанская преподавала нам теорию и практику шведского языка и была непререкаемым авторитетом. Маленького роста, изящная, без возраста. Автор учебников и монографий, доктор наук, член партии, орденоносец. Ни разу не была заграницей и не получила звания профессора: национальность не титульная. Когда Сара Семеновна, увлекшись, забывала отпустить нас на перемену, в дверь просовывалась голова профессора Маслова, мужа. «Сарунчик, не мучай студентов, перерыв!»

Любимые, неповторимые Сара Семеновна и Михаил Иванович. Давно истлели их кости, остались труды и портреты на кафедральной стене.