Чтение онлайн

Проблему нулевого баланса российского Центробанка, впрочем, удалось решить тогда же — еще при жизни Советского Союза, — и тоже вполне оригинальным способом. Борис Ельцин выписал Центробанку 50 тонн золота из Гохрана СССР.

— Привезли эти слитки к нам на Октябрьскую, сгрузили в подвал, я спускался смотреть — золото, настоящее. Теперь мы могли не краснеть, отвечая на вопросы иностранных партнеров о том, какой у России золотой запас. Хотя партнеры, конечно, были те еще. У меня до сих пор хранится письмо из Италии от какого-то рыцарского ордена, который под залог этих 50 тонн обещал нас кредитовать на 100 миллиардов долларов наличными. Мы же не знали, что таких денег просто не бывает, физически. Я ездил к этим итальянцам, разговаривал с ними. Смех один.

В августе 1991 года Верховный Совет РСФСР отстранил (как потом оказалось — на несколько дней) Виктора Геращенко от руководства Госбанком СССР. Занять кабинет в здании Госбанка на Неглинной Матюхину удалось только в декабре, уже после Беловежских соглашений.

— Первым делом, — вспоминает Матюхин, — спустились в хранилища — а золотишка-то нет. По всем бумагам проходило, что у Госбанка — 300 тонн золота, а в хранилищах — ни грамма. Это уже потом я узнал, что все это золото еще в августе на пароходах вывезли за границу, но кто вывез — не знаю, и знать не хочу, а то мне голову открутят. 12 миллиардов долларов на счетах Внешэкономбанка за границей — тоже куда-то перевели, концов не найдешь. Сейчас много кто на эти деньги живет, как вы можете догадаться.

Впрочем, в первые постсоветские месяцы Матюхину было не до золотоискательства — перед Центробанком стояли гораздо более скучные задачи. 2 января 1992 года правительство Егора Гайдара объявило либерализацию цен.

— Мне никто ничего не сказал, — жалуется Матюхин. — Об отпуске цен я узнал из новостей по радио. Цены выросли, а деньги остались те же — трешки, пятерки, десятки. Их сразу же стало не хватать, мы даже ветхие купюры перестали утилизировать — а не то совсем все обрушится. Наконец, удалось договориться с Гознаком, чтобы печатать новые деньги — уже не десятки, а тысячи. Депутаты, конечно, подняли хай, что стимулирую инфляцию, — но что мне еще оставалось.

Купюры в 200, 500 и 1000 рублей были разработаны еще в советское время — на них был нарисован Ленин и герб СССР. Купюру в 5 тысяч рублей делали уже с российской символикой — герба на ней не было вообще, зато была подпись Матюхина. Это единственная в постсоветской истории купюра с автографом главы Центробанка.

— Регулярно проводились совещания насчет новых денег. На одном из них я сказал, что не понимаю, почему мы не можем, как во всем мире, — там ведь, как правило, везде купюры выпускаются с двумя подписями. Глава Центробанка и главный казначей. Давайте, мол, и мы так же будем делать. Казначея у нас не было, поэтому расписался только я — и, надо сказать, не уследил. Во всем мире подписи стоят внизу купюры, а у нас сделали с краешку, на белом поле, где водяные знаки. За это меня тоже критиковали, хотя, по-моему, такой подход правильнее, чем анонимные деньги, за которые непонятно кто отвечает — то ли Большой театр, то ли Зимний дворец. Но Геращенко, когда вернулся, первым же решением изъял эту купюру из оборота. Даже не знаю, осталась ли она у меня. Вроде бы жена такие вещи собирала, надо бы у нее спросить.

Купюра с автографом — это, впрочем, был уже прощальный поклон основателя российского Центробанка. Матюхин говорит, что был уверен в своей скорой отставке хотя бы потому, что у Бориса Ельцина была склонность «просто так», для видимости активной деятельности раз в несколько месяцев менять руководящие кадры. «Ему доставляло удовольствие, — говорит Матюхин, — вот так вот кулаками размахивать и басить: „А мы его уже сняли!“». Но, видимо, это уже такая аберрация памяти. Назначение и отставка председателя Центробанка — это была компетенция Верховного Совета, а Руслан Хасбулатов, несмотря ни на Ельцина, ни на депутатов, ни на прессу, достаточно долго покровительствовал Матюхину.

О прессе, между прочим, разговор особый. О Матюхине в газетах 1992 года писали крайне сурово. Вот, к примеру, заметка Александра Минкина «Недобитый Матюхин добивает Родину-мать» в «МК» от 3 апреля: «Промолчал парламент России. Им русским языком говорят: Родину — грабят. А они молчат. Не поняли? Оглохли? В любой стране, претендующей числиться демократической, у банкира и у спикера потребовали бы объяснений.

Ничего. Молчание — золото. Божья роса.

Такое ощущение, что хотят оттянуть развязку до каких-то очень крутых изменений в государственном положении. Таких крутых, что по радио и ТВ сплошное «Лебединое озеро»«.

— Я вообще-то сам виноват, — говорит Матюхин. — В одном интервью сказал, что, мол, есть у нас банки, которые создавались не вполне честно — вот, например, «Менатеп». Ходорковский мне этого не простил. Я-то его сначала воспринимал как такого мальчика безобидного — придет на совещание, сядет в углу и записывает, слова не скажет. Но злопамятный. Подал на меня за это интервью в суд. Я говорю: хорошо, давайте судиться, у меня-то на вас материала много, пускай все узнают. Он тут же отозвал иск, а я получил возможность убедиться в его злопамятности. Начали меня через Минкина поливать.

О своей отставке Георгий Матюхин узнал, когда находился в Твери — проводил какое-то очередное совещание региональных банкиров. Позвонили из Верховного Совета, сказали, что нужно срочно заехать к Руслану Хасбулатову. Поехал. Кто переубедил Хасбулатова по поводу Матюхина — так до сих пор и не известно, но спикер сказал председателю Центробанка: «Есть мнение, что вам стоит оставить свою должность».

— Я подумал — если уж и Руслан Имранович меня продал, то что мне здесь делать? Сел и сам написал заявление по собственному.

Было тогда Матюхину 58 лет. Ему, конечно, назначили пенсию — 333 рубля, но работать все равно хотелось, возраст и здоровье позволяли. Устроился советником в банк «Горный Алтай» — банк через несколько лет развалился. Потом «Диалог-оптим» — такая же история. Начал преподавать в Академии внешней торговли, заведовал даже кафедрой, «но очень скоро туда массово пошли слушатели, поступившие за взятки. Читаешь лекцию, а на тебя смотрят пустые глаза, даже страшно. Плюнул я и ушел оттуда».

В 1999 году, когда работы уже совсем никакой не было, Матюхин позвонил работавшему тогда в Кремле своему сослуживцу по Институту США и Канады Андрею Кокошину: «Помогите, помираю!» Кокошин переадресовал просьбу в Центробанк, и через несколько дней Матюхину позвонили из приемной Виктора Геращенко: «Мы решили выделить вам пособие, прибавку к пенсии».

— Я спросил сколько? Они говорят — сто рублей. Это плевок был просто, я ужасно обиделся. Даже оформлять это пособие не стал — на метро больше потрачу. Зато сейчас нормально все, Игнатьев мне прибавку назначил хорошую — тридцать тысяч, спасибо ему.

Было бы странно, если бы Сергей Игнатьев обидел своего бывшего шефа — в 1991-1992 годах нынешний глава Центробанка работал у Матюхина заместителем. А с Виктором Геращенко Матюхин случайно встретился года два назад — у стола на каком-то фуршете.

— Он мне сказал: «Здравствуйте и до свидания», — вспоминает Матюхин. Он очень не любит Геращенко, а Геращенко — очень не любит его.

А на самом деле — оба они хороши.

Взяла с собой вышивание

Наталья Александровна Бонк о родных местах, людях и иностранных языках

Меня, наверное, можно показывать любопытным как некий раритет, вроде белого мамонта, например. Я на 85-м году жизни проживаю в той же квартире, куда меня привезли из родильного дома. Я — коренная москвичка. Когда мне доводилось ездить в качестве переводчика в Лондон, Сиэтл, Турин (а порою жизнь забрасывала и в более экзотические места, такие как Карачи и Гавана), мне всегда хотелось домой в Москву.