Чтение онлайн

Я училась в десятом классе, когда началась война. В июле 1941 года мы впервые услышали, как Левитан трижды объявил: «Граждане! Воздушная тревога!» Пошли в убежище. Под утро тот же голос: «Граждане! Угроза воздушного нападения миновала! Отбой». Радости не было предела. Когда объявление прозвучало еще раз, я была уверена, что это опять тренировка, и взяла с собой вышивание. Однако на этот раз налет был настоящим.

Настоящие бомбардировки я наблюдала с крыши нашей школы, куда мы забрались вместе с моими одноклассниками. Мы увидели, как в стороне от нас немец бросил бомбу, после падения которой в воздух высоко поднялось облако блесток. Позже выяснилось, что бомба попала в бочки с селедкой на Тишинском рынке.

Однако в дальнейшем все было не так забавно. Во время одного из налетов погиб тот самый папин товарищ Бекман, который работал в ТЮЗе, — он жил в Малом Козихинском и почему-то не пошел в убежище во время налета. Затем разнесло дом на углу Малой Бронной и Ермолаевского. А также — строение, стоявшее на месте нынешнего дома со львами на Патриарших. И уже совсем рядом, тут на Трехпрудном, разбомбили школу, стоявшую чуть подальше угла с Мамоновским переулком. Ее как будто разрезало по диагонали, сторож вместе с семьей погибли.

К осени 1942 года я осталась в квартире одна. Мама была во фронтовой артистической бригаде, отец вместе со своим ГУАПом эвакуировался. Про папу в какой-то момент нам вообще сообщили, что он погиб при перелете в Москву. Установить правду помогла случайность — мы купили на Палашевском рынке селедку, завернутую в газету. Мы ее развернули и вдруг увидели: «Александр Ефимович Кроль...» Это был список награжденных: ему, штатскому специалисту, вручили орден Красной Звезды. Мы подумали — может, посмертно. Но указания на это в газете не было. Вскоре мы узнали, что папа жив.

В Институт иностранных языков я поступила совершенно случайно. Мама уехала, и у меня остались все карточки семьи: и хлебные, и мясные. Мне позвонили из профкома управления авиапрома, и сказали — папа еще долго не приедет, поезжай на «Парк Культуры» и отоварь мясные карточки. Мне досталась небольшая баранья нога. На радостях я решила пойти домой пешком. Свернула в направлении Большого Левшинского, и уперлась взглядом в табличку «Институт иностранных языков».

Передо мной тогда, в принципе, стоял вопрос, что делать дальше — идти работать или поступать учиться. Аттестат у меня был с одними пятерками. С таким можно было не сдавать вступительные экзамены, а лишь пройти собеседование.

В тот момент решила — по-немецки я говорю, а почему бы не выучить английский? Я тогда на этом языке, честно говоря, не знала ни слова. С бараньей ногой в авоське я пошла прямо на кафедру английского, и застала там чернобородого человека — позже выяснилось, что это был известный фонетист Александр Львович Трахтеров. Я сообщила ему, что имею отличный аттестат, и хочу учиться английскому, хотя знаю только немецкий. Тут же сидела какая-то женщина, которая поговорила со мной по-немецки, — и он убедился, что я его не обманываю. Он сказал: «Приносите завтра ваш аттестат. Я вас определю в самую слабую английскую группу, но если вы мне не сдадите первый зачет по фонетике, то перейдете в сильную немецкую группу, без разговоров». Разумеется, я могла бы учить и немецкий, но к этому языку тогда уже сформировалось негативное отношение, и у меня в том числе.

Зачет я единственная из всей группы и сдала — потому что остальных хотя бы как-то учили английскому в школе (а там фонетике уделяют, прямо скажем, не так уж много внимания), а я, учась с нуля, точно копировала Трахтерова. Он учил нас чистой фонетике — то есть мы должны были запоминать звуки и их сочетания, не вникая в значение слов. В результате на зачете, когда Трахтеров сказал мне, кажется, «go on», «продолжайте», я почему-то сопоставила с немецким gehen, собрала вещи в сумку и вышла, попрощавшись по-немецки. Он потом сказал моей преподавательнице: что за странная девчонка такая, хорошо отвечала и вдруг ушла? На что та ответила: а это продукт вашей системы: Она все произносит правильно, но ничего не понимает и не может сказать.

В институте у меня появилась новая подруга, которая некоторое время жила у нас дома. С ней мне довелось пережить несколько приключений. Однажды она уговорила меня сдать за нее английский в Академию военных переводчиков. Я немного перестаралась. После экзамена преподаватель, американец Корф (он был из числа тех наивных, что уверовали в советскую власть и переехали жить в СССР), стал уговаривать меня идти к ним, минуя первый курс, сразу на недоукомплектованный второй. И не подозревал, что зовет туда мою подругу. Подруга страшно перепугалась — а потом пришла и сказала, что придется забрать документы, потому что на таком уровне язык она не потянет.

После института я стала работать на инокурсах Минвнешторга, это был очень полезный опыт, нужно было научиться преподавать все аспекты языка — от фонетики до делового английского. Это мне очень помогло, когда я начала писать свой учебник, первое издание которого вышло в 1960 году.

Меня часто спрашивают, как возникла идея этого пособия. На самом деле инициатором была не я и не мои коллеги. Это был приказ руководства. Мы должны были снабжать учебным материалом преподавательский коллектив курсов — не более того. Насколько беден тогда был ассортимент учебников, видно из того, что (к нашему великому удивлению) книга быстро завоевала всесоюзную популярность и стала глухим дефицитом. О том, как мы работали, дружили, защищались от — зачастую предвзятой — критики на кафедре можно рассказывать долго. Но это — отдельная история.

Записал Алексей Крижевский

Господа шаманы

Врачебное сообщество

Екатерина Шерга

Есть редкие, но впечатляющие моменты, когда взрослый, заслуженный человек, возможно — начальник, отец семейства, получает возможность почувствовать себя ребенком. Причем ребенком несмышленым, неумелым, запутавшимся и растерянным. Чаще всего это происходит в кабинете врача.

— Понимаешь, есть некоторые странные черты, присущие именно представителям российского врачебного сообщества. Одно из них — так называемый патернализм по отношению к пациенту.

Это мне говорит Анна, московский врач-кардиолог. Она же объясняет, что имеется в виду.

В мировой медицине уже давно восторжествовал так называемый «принцип информированного согласия». Любой взрослый пациент имеет право получить абсолютно всю информацию о своем здоровье. Она очень печальна? Тем более — надо подготовиться, привести в порядок свои дела. Если все не так безнадежно, врач обязан обсудить с пациентом перспективы лечения. Рассказать о выгодах и недостатках разных методов. Получить согласие на то, какой из них использовать. Если больной заботу о своем здоровье доверяет жене, бабушке или теще, врач обязан обсуждать это с ними.

Но как редко у нас это случается! Скрыть диагноз — привычная практика. (В особенности, если он связан с онкологическим заболеванием.) Почтительных и взволнованных родственников прогонят прочь. Да и мнением пациента не очень заинтересуются: его спасать надо, а не разговоры разговаривать.

Дело не в каких-то прописанных инструкциях, а в привычке, формировавшейся десятилетиями. И есть тому разные объяснения. Вот самое правдоподобное — как ни удивительно, российская медицина стала жертвой своего изначального демократизма. Идеологически она является наследницей медицины советской, рожденной сразу после революции и Гражданской войны. В ту пору врачи вынуждены были иметь дело не с приятными, интеллигентными господами, а с людьми грязными, вшивыми, беспризорными и, к тому же часто — малограмотными. Отсюда: массовость подхода, грубость в обращении, а так же отношения, выстроенные по принципу: «начальник-подчиненный». Или даже: «строгий отец — покорный ребенок».