Чтение онлайн

Ему снова захотелось наклонить голову.

Усилить мои страдания? Его взгляд нашел древко ее инструмента для уборки, а затем он скользнул им по ее обтянутой плотной одеждой фигуре.

Правда в том, что она никогда не пыталась причинить мне боль.

В отличие от некоторых стражников, которые заходили сюда, посмеиваясь и тыкая в его израненное тело. Они подначивали друг друга, проверяя, кто испугается первым.

Эта самка никогда не стремилась намеренно причинить ему вред.

Он размышлял об этом, пока она убиралась в меру своих сил. Он все еще не доверял ей, но какая-то странная его часть забеспокоилась, когда она направилась к двери, собираясь уйти.

Она была развлечением. Она была надеждой на то, что он сможет убедить ее отпустить его.

Я не хочу быть один.

Когда она была здесь, ему не приходилось вспоминать о том, что они с ним сделали и продолжали делать. Ему не приходилось тонуть в жалости к самому себе или оплакивать потерю своего собрата.

Инграм думал об Алероне каждую секунду своего одиночества в этой комнате, жалея, что тот покинул его в этом мире. Что тот умер и заставил Инграма совершить эту глупую, идиотскую ошибку.

Будь Алерон жив, они бы вместе бродили по лесу. Он был бы… несомненно счастлив.

Вместо этого его разум представлял собой постоянный водоворот душевных мук — и он начинал получать удовольствие от физической боли, потому что она отвлекала его от горя.

Нет, я ненавижу это. Мне не нравится боль, — напомнил он себе. Ему просто нравилось, что она опустошала его разум, не давая сосредоточиться на мыслях. Его сердце болело не из-за Алерона, а из-за того, что в него вонзили клинок.

Это было неправильно. Он знал, что это неправильно.

Он боялся, что чем дольше он здесь пробудет, тем сильнее привяжется к этому болезненному желанию. Я хочу выбраться.

Он смотрел в спину самке, когда та постучала в дверь. Желание попросить ее остаться грызло его изнутри, но собственная гордость и неприязнь к ней заставили его промолчать.

Напряжение, сковавшее каждую мышцу его тела, спало, когда она лишь попросила сменить воду. Она также попросила новый инструмент — тряпку.

Получив их, она отставила швабру и вместо нее окунула тряпку в ведро с чистой водой. С обоими предметами она нерешительно подошла к нему.

Она поднесла тряпку к его животу.

— Можно… можно я тебя помою? Уверена, тебе станет лучше, если ты будешь чистым.

Инграм попытался отстраниться, но путы держали его крепко.

— Не трогай меня, — отрезал он.

Человеческие руки в последнее время не были к нему добры; он не хотел чувствовать на себе еще одну пару. К тому же от нее все еще исходил тот мужской, собственнический запах, и хотя за последний день он стал менее интенсивным, он все еще ощущался. От мысли, что она коснется его, нося на себе этот запах, его кожа начинала зудеть.

Она вздрогнула; громкость и глубина его голоса заставили ее помешкать.

— Обещаю, я не причиню тебе боли.

Словно думая, что это единственное, что его беспокоит, она робко протерла его обнаженную грудь мягким движением. Она держалась на расстоянии, что позволяло ему видеть ее из-за клюва, хоть и не очень четко.

Инграм напрягся, в его горле заклокотала угроза.

Ее следующие слова, произнесенные так тихо и искренне, заставили его замолчать.

— Прости меня.

Его красные сферы наконец сдались и стали темно-желтыми от любопытства. Она извиняется? Он не понимал, зачем человеку, Истребителю демонов, это понадобилось.

Ее прикосновения оставались нежными.

— Я знаю, это, вероятно, мало что значит, но мне жаль, что это происходит с тобой. Если бы я знала, что они так с тобой поступят, я бы не…

Ее длинные рыжие ресницы увлажнились, а запах соли коснулся его ноздрей. Она откашлялась и наклонилась вперед — за его клюв, где он больше не мог ее видеть.

— Мне жаль, что они вскрывают тебя заживо. Я не могу даже представить, что ты чувствуешь, но у меня внутри всё горит за тебя, словно я проживаю крошечную частичку этой боли вместе с тобой.

Я не понимаю ее.

Она мыла его с заботой — это чувствовал даже он. Ее слова звучали искренне, голос был мягким. Он не видел ее лица, но холодная влажная тряпка, касающаяся его, была странно приятной. Вода стекала по его туловищу, очищая его еще больше.

Ему хотелось, чтобы она не проявляла к нему этой доброты; это его сбивало с толку. Это ранило его сердце, одновременно расслабляя мышцы. Он бы предпочел, чтобы она была как все остальные — полной ненависти и насмешек над его болью.

Так было бы легче переносить.

— Зачем ты это делаешь? — тихо спросил он; его сферы стали синими, прежде чем их нижние части «сломались». Синяя мерцающая жидкость заструилась вокруг его черепа, исчезая в воздухе.

— Кому-то ведь нужно тебя помыть. Сомневаюсь, что тебе грозит инфекция, раз ты исцеляешься, но я всегда чувствую себя лучше, когда я чистая, — в ее коротком смешке не было ни капли веселья. — Это ведь приятнее, чем если бы кто-то просто окатил тебя водой?

У него вырвался печальный вздох.

— Нет. Я имею в виду — зачем ты это говоришь? — когда она отстранилась, чтобы посмотреть на него, он едва мог разглядеть ее из-за края своего клюва. — Вы, люди, называете меня монстром, и все же ваш вид ведет себя со мной подло. Зачем тебе проявлять ко мне доброту?

Ее волосы поблескивали в тусклом свете факелов, когда она выжимала тряпку на пол — похоже, она старалась не испачкать воду, которой собиралась его мыть, — прежде чем снова намочить ее.

— То, что здесь происходит… я на это не подписывалась. Я не вступала в гильдию Истребителей демонов, чтобы пытать Сумеречных Странников. Я пришла сюда, потому что хотела убивать Демонов, чтобы отомстить им за то, что они отняли у меня всё, что мне было дорого. Но даже тогда… — она снова исчезла из виду, протирая чешую, покрывавшую его таз и бедра. — Я бы не пожелала такого даже Демону.

Забавно. Инграм, несмотря на все перенесенные страдания, с радостью сделал бы это с Демоном, если бы это вернуло Алерона. Он просто не хотел, чтобы это делали с ним, особенно когда, по его мнению, он не сделал ничего, чтобы это заслужить.

Что значили несколько съеденных людей, когда он знал, что они убивают друг друга? Его и Алерона всегда притягивали подобные битвы между людьми, когда запах их крови манил к себе. Как они могут оправдывать подобное обращение с ним какой-то там местью, в которую верят, если сами они ничуть не лучше?