Чтение онлайн

и ждала окончания тревоги. В первый налет тетя Катя с дочкой вышли вместе со мной, а

по возвращении в поезд обе подошли и крепко меня поцеловали. Они со мной очень

дружили в Новосибирске, и этот поцелуй как будто скрепил нашу будущую дружбу.

Очень тяжелое впечатление осталось у всех при проходе поезда мимо станции Мга. Там

только что был налет, кругом валялись изуродованные, побитые самолеты и масса еще не

убранных трупов. Я рада была, что близорукость дала мне возможность видеть картину в

сильно смягченном виде.

Мы часто встречали воинские поезда, направляющиеся в Ленинград, и перегоняли

заводские эшелоны. На стоянках красноармейцы и рабочие, узнав, что наш поезд везет в

Новосибирск эвакуируемый Пушкинский театр, вызывали и приветствовали своих

любимцев Черкасова и Симонова.

Питание у всех было свое, но все-таки как нас устраивала возможность получать на

больших остановках кипяток и заранее для нас заготовленную горячую пищу в виде супа

или каши. Очень нас выручал и взятый в дорогу симоновский громадный самовар.

Проводник ставил его несколько раз в день, и мы были обеспечены кипятком. Николай

Константинович Симонов в трезвом состоянии отличается редкой добротой и

благородством, также как его супруга, но раз как-то случилось ему «выпить», и вид

кипящего самовара, из которого, как обычно, все временные обитатели нашего вагона

брали кипяток, вызвал в нем сильное раздражение. Он стал скандалить, кричал на весь

вагон, что никому не позволит пользоваться кипятком из своего самовара, пусть каждый, кто хочет пить чай, обзаведется собственным самоваром и т.д. Все молча разошлись по

своим купе, зная, что в таком состоянии он не способен разговаривать. Накричавшись

вдоволь, он лег спать. Купе было открыто, когда я, проходя мимо, увидела трогательную

картину: Николай Константинович спал рядом со своей дочкой Катюшей, в ногах у него

лежал опрокинутый самовар. На другой день все, разумеется, отказались от услуг

самовара. Несколько дней сконфуженный Николай Константинович на каждой длительной

стоянке уходил с ведром и обслуживал кипятком весь вагон. Конечно, все скоро простили

ему обиду и вернулись к прежнему порядку. Мария Константиновна как-то сказала мне по

секрету: «Хоть бы самовар-то был его, а то ведь мой!»

Я не помню, в каком произведении Толстой отмечает свои наблюдения над течением

дорожных мыслей. В первую половину пути мы, по его мнению, всем существом

продолжаем быть связанными с только что покинутым местом и людьми. Во второй

половине, отрываясь от прошлого, мы переносимся мыслями в будущее. Правильность

этих наблюдений можно было проверить, следя за сменой настроений нашего поезда.

Первое время среди нас царила подавленность от разлуки с Ленинградом и панический

страх перед возможными налетами. После Тихвина, когда эта опасность миновала,

наступил период некоторого успокоения. В нашем клубе-коридоре вагона стали слышаться

оживленные разговоры – шутки, остроты. Тетя Катя стала проявлять признаки

свойственной ей жизнерадостности. Дочь ее, узнав, что я преподаю английский язык, заявила о своем давнишнем желании изучить его и предложила мне заниматься с ней по

приезде в Новосиирск. Л.С. Вивьен захотел побриться и, вспомнив, что забыл запастись

порошком для бритья, пришел к Нине просить, не выручит ли она его. Он ушел

довольный, когда Нина дала ему какой-то свой крем, сказал: «Вы будете пахнуть, как фея».

77

На одной из остановок наш поезд находился на высокой насыпи. Актер Меркурьев, проходя внизу нашего вагона, крикнул мне в момент, когда я выглянула в открытое окно:

«Опустите в окно руку», что я послушно выполнила. Ловким скачком он подпрыгнул до

высоты руки и на лету поцеловал ее. Мы были очень мало знакомы, и эту шалость я могу

объяснить только проявлением молодечества и желанием выкинуть какое-нибудь антраша.

Такое оживление продолжалось несколько дней, пока наши мысли не перенеслись вперед

к будущей жизни в Новосибирске. Начались гадания, где мы будем жить, как разместить

такое количество приехавших, где будет работать Пушкинский театр? В разговорах все

чаще слышалось страшное слово «палатка». Придется жить в палатках. Пугали и

сибирские морозы с неизвестно какой крышей над головой.

Таковы были пессимистические настроения работников Пушкинского театра, когда

2 сентября 1941 г. в 10 часов вечера по ленинградскому времени и в 2 часа ночи по

местному времени наш поезд прибыл в Новосибирск, и мы сразу перешли из

действительности в сказку из «Тысячи и одной ночи».

Первое, что нас поразило, ярко освещенный вокзал и большая толпа встречающих. Среди

них сотрудники местного театра «Красный факел» и актеры-посланцы Пушкинского

театра, которые немедленно взяли распорядительную часть в свои руки. Около вокзала

стояло наготове большое количество автомобилей и грузовиков, к нашему приезду были

освобождены гостиницы города. Мы все сразу были посажены в машины и привезены в

назначенные нам помещения, распределены по комнатам в строго определенном порядке.

Все происходило как по мановению волшебного жезла. Несмотря на поздний час (вернее, наступило уже раннее утро), во всех гостиницах для прибывших был приготовлен горячий

ужин. Какие там палатки! Электричество, паровое отопление, комфортабельные чистые

кровати с сетками и хорошими матрасами. Во всем сказалось удивительное

гостеприимство сибиряков. Актеры местного драматического театра «Красный факел»