Чтение онлайн

переносятся несравненно легче наших. При 45 градусах мороза сибиряки продолжают

свою обычную жизнь. Мы, ленинградцы, при 25 градусах стонем и стараемся без нужды

не выходить из дома. Всегда переполненные людьми улицы, даже Невский проспект

пустеет.

Но при всех хороших климатических данных у Новосибирска имеется один крупный

недостаток, с которым мне пришлось познакомиться впервые при очень тяжелой

обстановке. Случилось это событие в половине сентября, во второй месяц нашего

пребывания в Новосибирске, через несколько дней после нашего переезда на квартиру. Я

была одна дома, шел четвертый час, время моего дневного отдыха. Прежде, чем прилечь

на постель, я выглянула через открытое окно на Обь. Увидела там небольшое темное

облачко и не придала ему никакого значения. Не пролежала я и пяти минут, как в комнате

вдруг сделалось странно темно, и не успела я ничего понять, как в нашу квартиру с шумом

ворвалась и начала хозяйничать настоящая буря. Сообразив, что нужно закрыть окна, открытые во всех комнатах, я стала бегать от окна к окну, употребляя страшные усилия, чтобы захлопнуть сопротивляющиеся рамы. Стихия как пришла, так и ушла, с

невероятной быстротой, но два окна оказались с выбитыми стеклами. От испуга и

сильного волнения я 23 дня чувствовала себя совсем больной. Наученные горьким

опытом, мы никогда больше не открывали одновременно окон, выходящих на разные

стороны.

Однажды мы с Ниной, стоя у окна, наблюдали, как такая внезапно налетевшая буря

сорвала крышу с большого каменного здания новой постройки напротив нашего дома.

Как-то Нина разложила на своем солнечном балконе меховые вещи для просушки, а сама

села с книгой в комнате. Очень скоро ей принесли ее обезьянье пальто, снесенное с

седьмого этажа ветром и подобранное, к счастью, знакомыми людьми.

Белизна снега, чистота воздуха, тихая провинциальная жизнь города напомнили мне давно

забытую, родную Гатчину. Я всю жизнь испытывала физическое наслаждение

(«физическая радость» по терминологии Ивана Петровича Павлова) от беззаботного

движения на свежем воздухе, и для этого жизнь в Новосибирске предоставляла мне

широкие возможности. От Октябрьской площади, на которой высился наш великан-дом,

начинался бульвар, чуть ли не в километр в длину, из сибирских тополей и других

деревьев. Недалеко от нас в том же направлении был расположен очень симпатичный

сквер с хорошими тенистыми уголками, спасающими летом от знойного сибирского

солнца. Много километров прошагала я со своими думами по этому бульвару, свободная

от хозяйственных забот. Много летних часов просидела я с книгой в сквере. Теперь с

удовольствием вспоминаешь эту жизнь и думаешь, сколько правды в изречении: «Что

пройдет, то будет мило». С первого и до последнего дня жизни в Новосибирске меня и

всех моих близких и знакомых без исключения одолевало безумное беспокойство и тоска

по Ленинграду. Эту тоску можно приравнять только к постоянной мысли о дорогом,

любимом человеке, который опасно болен и находится недоступно далеко. Каждая новая

весточка, полученная кем-нибудь с родины, мгновенно передавалась из уст в уста и

облетала всех ленинградцев.

20 декабря 1941 г. мы получили грустную весть. Скончался почти внезапно, проболев

лишь несколько часов, мой дорогой друг Николай Арнольдович. Как я плакала и

тосковала, сразу осознав, какое сиротство принесла мне его смерть. Вспоминается, как

Николай Константинович, застав меня в слезах, сел около меня и стал утешать простыми, сочувственными словами, которые умеют находить только люди с добрым отзывчивым

сердцем. Да разве я и мои дочери одни в Ленинграде потеряли родного человека! Каждый

день приносил кому-нибудь из нас новые горести и страдания. Наша любовь к родному

городу носила явно гипертрофический характер. Многим из нас казалось, что, вернувшись

домой, мы встанем на колени и будем целовать и обливать слезами радости родную землю.

Е.П. Корчагина-Александровская не переставила по местному времени свои ручные

часики, они у нее всегда показывали ленинградское время. Она мне говорила, что, если бы

ей предложили прожить только год в Ленинграде или долгую жизнь в Новосибирске, она

выбрала бы первое.

В начале нашей новосибирской жизни меня очень взволновало событие, случившееся в

одной из квартир нашего этажа. Семья людей, нам незнакомых, состояла из мужа, жены и

ее матери-старушки. Говорят, очень хорошая была старушка, тихая, кроткая, безответная.

Как это часто бывает с тещами, она имела несчастье не нравится своему зятю и, как ни

старалась, не могла угодить ему. Он возненавидел ее и с утра до вечера пилил, что она

ничего не умеет делать и что от нее нет никакой пользы. Дочка, желая угодить мужу, не

защищала мать, а возможно и сама участвовала в травле. У старушки было единственное

сокровище – медный самовар. Она хотела его пожертвовать на войну. Не приняли,

«давайте лом, целые вещи не нужны». Когда издевательства зятя сделали жизнь старушки

совершенно невыносимой, она вместе со своим самоваром выбросилась с балкона

седьмого этажа. Был суд, зятя отправили на фронт, не знаю, какое наказание было

наложено на жестокую дочь. У меня эта трогательная старушка с самоваром долго не

выходила из головы.

79

В поезде я подружилась с Марией Константиновной и частенько заходила к Симоновым.

Однажды вечером мне открыл дверь сияющий Симонов радостно объявил, что сегодня у

него родился сын Николай.

Счастливый отец сейчас же притащил бутылку шампанского, и мы втроем распили ее за

здоровье новорожденного. Этот мальчик, красивый, в отца и сестру Катюшу, в раннем

детстве был настоящим вундеркиндом. В два года он показывал на географической карте, где идет война и где находятся какие страны. По виду своих детских книжек он называл их