Чтение онлайн

Бас вздохнул. Ему было до боли грустно.

Он вспомнил клубничный ветер… Полет над морем с Алицией на руках… Теплую лагуну… Пальмовые циновки в пещере… Алиция, Алиция, Алиция в его объятиях, хохочущая и нежная, мурлыкающая и страстная. Фиалковые глаза, нежные пухлые губки невероятного, чуть сиреневого оттенка…

Да, он хотел с ней развестись! Да, он очень рад, что это удалось! Да, он испугался, что так и останется в рабстве у фей…

И все равно ему было грустно.

Бас выключил конфорку под закипевшим чайником, залил кипятком старую заварку в заварнике. В нос шибанул противный запах плесени. Бас скривился, отставил заварник, насыпал в чашку свежей заварки, заварил.

Грустно…

В дверь позвонили.

— В три часа ночи? — вслух изумился Бас и пошел открывать.

На площадке стояла девушка.

Бледная чистая кожа ее словно светилась в тусклом свете казенной лампочки. Светлое длинное платье обтекало грудь, живот, бедра и струилось вниз, ниспадая от колен пенным водопадом. Пепельные прекрасные волосы клубились облаком. На Баса уставились огромные серые глаза, выражения которых он не смог разгадать — потому что никогда в своей жизни ничего подобного не видел.

— Вы ко мне? — прошептал Бас. — Вы кто?

— Серафима Ильинична, — печально сказала девушка. — Ваша мама сказала… Можно я войду?

— Да… — пробормотал Бас. — Да-да, конечно!

Он отступил на шаг назад и в сторону, пропуская незнакомку.

И задохнулся от неизъяснимого чувства, когда перья белых, торжественных, как подвенечный наряд, крыльев нежно скользнули по его руке.

После смерти Федька Осьмухин стал вурдалаком. Отчего произошло с ним такое превращение, он и сам толком не знал. Вроде бы раньше в поведении и привычках Федора ничто не указывало на то, что в будущей загробной жизни ему уготована такая не слишком завидная роль. Жил он скромно, незаметно, со всеми в ладу, чтоб, там, вспылить, обидеть кого-нибудь — никогда за ним такого не водилось.

Зато жизнь его частенько обижала.

Говорили, мать Федьки раньше в леспромхозовской столовке работала. Отец был не из местных — угодил в поселок «Таежный» на «химию». Через некоторое время после того, как ребенок родился, у отца вышел срок, собрался он до дому и сожительницу свою с собой уговорил. Так и уехали, а сына соседям подбросили. Чтоб не мешался, значит.

Всю жизнь потом Федор по чужим людям промыкался. Хорошего, конечно, мало повидал — все больше попреки да побои. Оттого, наверно, и вырос нелюдимом. Шумных компаний сторонился, дружбу ни с кем не водил, даже пить предпочитал в одиночку. Зато уж пил Федька по-черному, как бы жалуясь кому на судьбу свою горькую. Семьей не обзавелся — водка ему единственной утешительницей была.

Умер Осьмухин как-то глупо — от простуды. В возрасте тридцати пяти лет.

Дело вот как было. Вез Федор лес на машине (он шофером в леспромхозе работал), а как стал через речку переправляться, увяз. Накануне сильный ливень прошел — брод размыло. Короче, остановился его самосвал посередине и ни туда, ни сюда. Битый час Федька по пояс в воде проболтался, пока проезжавший мимо «КамАЗ» не взял его на буксир. А погода на дворе ветреная, осенняя. В общем, вечером затемпературил парень. Однако к врачам обращаться не стал — он их сызмальства не любил, хлобыстнул стакан спирта и спать улегся. Думал: обойдется как-нибудь.

Не обошлось.

Все это с ним, как назло, в пятницу приключилось. В понедельник Федьки не хватились. Мало ли что — может, загулял малый; может, на выходные перебрал чуток, как уже не раз с ним бывало. Зашли к нему только в среду. Глядь — лежит наш Федька на кровати, руки на животе сложил, глазами в потолок и уж посинел весь. Вот такие дела.

Хоронили Осьмухина скромно, без всякой пышности. Оно и понятно: родственников у Федора в наличии не оказалось, а своих сбережений он, как выяснилось, не нажил. Громких речей над могилой тоже не говорили, да и что сказать-то. Ну, был такой парень, работал, план выполнял, а кто он и чем у него голова забита, этим как-то не интересовались. Получилось, прожил человек жизнь, а словно и не жил никогда.

Но вот, как зарыли Федьку в землю, с ним в ту же ночь что-то странное стало происходить. Перво-наперво осознал Осьмухин, что он, оказывается, и не умер вовсе или умер, но не совсем. Никакого страха или удивления он при этом не почувствовал — как будто так и должно быть, — а почувствовал вдруг, что какая-то неодолимая сила потянула его наверх.

Как он из гроба наружу выбирался, Федор помнил смутно. Одно только в памяти сохранилось: кругом темень непроглядная, земля на зубах скрипит, а он, словно пловец какой, знай себе гребет руками…

Вот наконец и добрался до поверхности. Вылез, отряхнулся, по сторонам огляделся. Вроде все как надо, как и должно быть. Ночь. Кладбище. Кругом ни души. За спиной тайга стеною. Внизу, под холмом, поселок Таежный редкими огнями помаргивает. Небо над головой как черный креп, и луна на нем пятном кровавым.

Первая Федькина мысль, после того как могилу покинул, была: «В кого же это я теперь превратился?» Ощупал себя со всех сторон — как будто все на месте. Тут он случайно на руки свои взглянул… Бог ты мой! Что это с ними сделалось? Не руки, а черт-те что. Какие-то лапы куриные — желтые, узловатые, пальцы раза в два длинней, чем были, а вместо ногтей — когти.

Решил Федька всего себя осмотреть. Вспомнил, что где-то здесь, неподалеку, речка протекает; когда мальчишкой был, рыбу в ней часто удил. Перелез через забор, вгляделся в темноту — и впрямь впереди заблестело что-то.

Спустился Осьмухин к реке, склонился над самой водой — и с трудом узнал в себе прежнего Федьку. Батюшки-светы! Неужели это он? Волосы торчат во все стороны, как пакля, лицо какими-то бурыми пятнами пошло, нос вытянулся и заострился, глаза синими кругами обведены, а из-под верхней губы клыки длиннющие торчат. Жуть, да и только!

Понял тут Осьмухин, кто он теперь такой есть, и до того муторно на душе у него сделалось, что хоть прямо сейчас же головой в омут бросайся. Однако, подумав, решил Федор с этим не спешить. В конце концов, не для того он из могилы на свет божий явился, чтобы в речке топиться. Но тогда для чего же?

Тут вспомнил Осьмухин, что ему в детстве бабка-соседка про вурдалаков рассказывала — мол, выбираются они по ночам из земли, чтобы людскую кровь пить. В то время эти истории, конечно, ничего, кроме страха и омерзения, у парнишки не вызывали. Теперь же при одной только мысли о крови Федька весь как-то внутренне подобрался, глаза загорелись алчным огнем, кадык заходил, как поршень, жадно сглатывая слюну, — понял он наконец, какая неодолимая сила все это время вперед его толкала. И ничего другого не оставалось сейчас Осьмухину, как отдаться на волю этой самой силы. Сразу некая умиротворенность снизошла на Федора, в голове прояснилось, движения сделались по-необычному легкими — он уже и не шел, а как бы парил над землей…

Ноги сами привели Осьмухина в поселок. Вот и первые домишки из темноты выступили. Где-то поблизости тревожно залаяла собака, за ней другая, третья — почуяли, видать, чужака. Федька невольно замедлил шаги.

Вдруг совсем рядом заскрипел гравий под чьей-то грузной ногой. Густой бас неуверенно произнес:

— Эй, кто здесь?

Осьмухин так и замер на месте. По голосу узнал он складского сторожа Афоныча, силу чугунных кулаков которого испытал однажды на себе, когда обыграл его пьяного в карты, и с тех пор твердо решил никаких дел с ним больше не иметь.