Чтение онлайн

«Господи! Боже ты мой! — стонал он, катаясь по земле. — Если ты есть на свете, избавь меня от этой муки! Лучше умереть, сгинуть навеки, чем в таком паскудстве жить!»

Нет, никогда еще не было Федьке так тяжело. Даже тогда, когда он первое свое убийство совершил.

С большим трудом, шатаясь как пьяный, доковылял Осьмухин под утро до своей могилы, но и там, в черной глухой тишине, еще долго не мог успокоиться. Даже закрыв глаза, ясно видел он перед собой лицо убитого им ребенка, и горло тут же перехватывал спазм, а в груди что-то больно поворачивалось, перекатываясь из стороны в сторону, словно работали мельничные жернова.

Так прошли остаток этой и еще одна ночь.

А следующая вновь застала Осьмухина на ногах. И вновь его путь лежал к домику лесника. На что надеялся он в этот раз? Какую цель преследовал? Федька и сам не мог себе этого объяснить. Но одно он знал твердо: хоть и урчало у него в животе, и язык от сухости колом стоял в глотке, не жажда крови толкала его сегодня вперед, а что-то другое, необъяснимое, волнующее, что, оказывается, таилось в нем с самого начала (Осьмухин ни на минуту не сомневался в этом), но почему-то только теперь дало о себе знать. Может, было это просто осознание вины, именно в этот момент достигшее наивысшей своей точки? Или уже подспудно зрело в нем то страшное неизбежное решение, которое Федору суждено было претворить в жизнь этой ночью?

Вот наконец и сторожка. Осьмухин невольно замедлил шаги, свернул с протоптанной дорожки в сторону, пошел, прячась за деревьями. Нарочно с другого бока дом обогнул. Пристроился за поленницей.

Еще когда подходил, голоса негромкие услыхал. Один вроде Еремеича, другой незнакомый, женский. И хоть ни разу не слышал Федька этого голоса, сразу догадался, что принадлежит он Еремеичевой дочке, приехавшей за чем-то к отцу, и что, значит, девчоночка та самая, которую порешил он позапрошлой ночью, приходилась старику внучкой. Вернее, понял он это, конечно, гораздо раньше, а теперь, жадно вслушиваясь в разговор, что вели эти двое между собой, лишь окончательно в этом уверился.

— Ох, что же ты наделал, папаша-а! — причитала женщина. — Как же ты не углядел за Иринко-ой!

— Не трави душу, Марья! — ворчливо отвечал ей лесник. — Сам знаю, виноват… Но кто ж мог помыслить, что этот ирод и сюды доберется!.. Я-то, по совести говоря, и не шибко в него верил. Думал, брешут мужики. Ан нет — выходит, не брешут.

Федор отыскал щель в поленнице, припал глазом. Еремеич с дочкой на крыльце сидели. Ее он так и не разглядел толком — спиной была повернута. Зато лесник хорошо ему был виден. Весь какой-то сгорбленный, осунувшийся, руки лежат на коленях как плети. А ведь еще совсем недавно каким бравым молодцем он гляделся! Никто б не сказал, что старику давно за семьдесят перевалило. Неужто это горе так подкосило Еремеича?

— Ну что ты так убиваешься, Марья! — говорил лесник. — Всяко в жизни бывает. Что ж изводить себя попусту!

— Да как ты не понимаешь, папаша-а! — не унималась Марья. — Одна она у меня была-а! Кровиночка-а! Всю себя без остатка ей отдавала-а! А теперь — для чего жить?!

— Ты это брось, дочка! — Голос Еремеича зазвучал вдруг как-то лающе-резко. — Ты баба молодая, красивая. Найдешь себе другого мужика, родишь от него…

— Может, и рожу еще… Но Иринушки моей мне уже все равно никто не вернет! И зачем я, дура, тебя послушала?! Зачем к тебе ее отпустила?! Не уберег ты ее, папаша! Не уберег!

— Да, выходит, что так…

Несколько минут посидели молча.

— Где хоть нашли ее? — снова заговорила Марья.

— Да тут недалече, на полянке. Словно нарочно на самом видном месте оставил! Эх, попался бы он мне, этот ирод! Уж я бы не погнушался, так своими руками и придушил бы гада!

Последние слова лесник произнес уже стоя, грозя кулаком в сторону тайги. Вздрогнул Федька от этих слов, совсем ему худо сделалось. Но все ж таки отметил попутно — почему-то не без удовольствия, — что не совсем еще сдал старик, да и прежней горячности в нем как будто не поубавилось. «А ведь и вправду придушил бы, попадись я ему в руки, — подумал он с какой-то тоскливой надеждой. — Силы бы у него хватило. Но только невозможно ведь это! Никак невозможно!»

Тихо скрипнула дверь. Еремеич с дочкой в дом ушли. А Федор все еще сидел, сгорбившись, у поленницы, без движения, без мыслей, в каком-то тупом оцепенении. Наконец встал, тяжело, неохотно, и вдруг снова — с ужасом, с отвращением — почувствовал, как поднимается в нем, нарастая с каждой минутой, знакомое желание испить чьей-нибудь крови. Федька в изнеможении оперся спиной о поленницу. «О господи! Неужели все снова? — стучало в мозгу. — Неужели снова убивать? Не могу я так больше! Не могу-у-у!!!»

С внезапно возникшим желанием все вокруг ломать и крушить схватил Осьмухин первое, что подвернулось под руку. Им оказался топор, которым Еремеич рубил дрова да, видно, и позабыл тут же воткнутым в толстый чурбан. Федор взвесил его на ладони, как бы раздумывая, с чего лучше начать, и вдруг, озаренный неожиданной мыслью, так и застыл на месте с раскрытым ртом и глазами навыкате.

В следующую минуту он уже летел со всех ног по тайге, размахивая топором, как томагавком, то выкрикивая, то проборматывая на ходу одному ему понятную фразу: «Ох и как же это я раньше не додумался! Как же я раньше не понял!» Страха он не испытывал — лишь какой-то необычайный подъем и радость. Безграничную, всеобъемлющую. Радость скорого избавления. В том, что оно наконец наступит, Федор больше не сомневался. Теперь все зависело только от него.

То, что искал, Осьмухин обнаружил метрах в сорока от сторожки. Низкие тонкоствольные деревца с черной, как бы заплесневелой корой, с редкими веточками, словно бусинами, унизанными бурыми сердцевидными листочками, выстроились рядком на поляне. Осины! Федька разглядел их еще издали.

Выбрав ту, что покрупнее, не мешкая, принялся за работу. Срубить дерево, удалить у него крону, обкорнать ветки оказалось делом всего нескольких минут. Значительно дольше пришлось повозиться Федору, затачивая до карандашной остроты наконечник своего будущего кола. Трудился Осьмухин с усердием, с какой-то непонятной злой радостью, пробовал даже напевать что-то вполголоса. Мотив, правда, выходил у него уж больно заунывный.

Но вот наконец все закончено. Федька несколько раз вонзил свое орудие в землю, проверяя его на прочность. Остался вполне доволен работой.

И уже снова несется Осьмухин по тайге, с колом наперевес (топор он забыл впопыхах на поляне), назад к сторожке лесника. Изо всех сил торопится — боится, как видно, что пройдет его решимость…

В доме Еремеича все окна погашены. Хозяева спят. Что ж, это даже к лучшему. Перебежал, пригибаясь на всякий случай, через двор, остановился у стены, переводя дыхание, прислушался. Тихо кругом. Ни звука. Только какая-то птица беспокойно возится на дереве, хлопает крыльями, шуршит сухою листвой.

Еще минуту помешкав, Федька тихо поскребся в ближайшее окно. Замер, прислушиваясь. Немного погодя снова поскребся. Еремеич обычно чутко спит — должен услышать. Только б Марью не разбудить…

Медленно текли минуты. Вдруг, резко скрипнув, распахнулась дверь. Вздрогнув от неожиданности, Федор быстро вжался в стену, затаился.

— Эй, кто тут? — узнал он встревоженный голос лесника. Самого его Осьмухину не было видно — заслонял угол дома, только ствол охотничьего ружья хищно поблескивал в темноте. — Кто тут? Покажись!