Чтение онлайн

Стоун был прав в очень важном вопросе. Американские корреспонденты в Москве должны быть большими католиками, чем сам папа. Обменивать деньги на черном рынке, употреблять излишне спиртное или наркотики, вступать в интимные отношения с советскими Гражданами, заниматься сделками по части антиквариата (например, покупать иконы у частных лиц) — все это чревато крупными неприятностями. Корреспонденты из стран Третьего Мира, дружественно настроенных к Советскому Союзу, могут нарушать и нарушают эти неписанные правила, но американские журналисты этого делать не должны. Конечно, не было ничего предосудительного в том, если бы я привез кольцо в Москву, но я знал, что этот факт мог бы быть использован против меня. Больше всего я боялся, что если я привезу его открыто и объявлю на таможне как кольцо, состоящее из железа с золотом, власти могут оспорить мою собственность на него и конфисковать как ценность, принадлежащую государству.

Но эти опасения отступали на задний план перед моим желанием помочь Святославу Александровичу.

— Не беспокойтесь, Вы получите кольцо назад, — уверял он. — Будет составлен документ, Вы можете доверять музею.

— Хорошо, хорошо. — Я хотел, чтобы меня убедили, и я наконец смягчился. — Я привезу его, когда вернусь из летнего отпуска.

Когда мы прощались, я сказал Святославу Александровичу, что позвоню ему осенью. Он был очень доволен и рассказал, как с ним связаться, минуя газету.

Я решил ввезти кольцо в страну, не объявляя его в декларации, потому что в последние брежневские годы на таможне обычно мало интересовались личными вещами приезжего, которые были у него на себе. И все же риск был. Я не стал обсуждать этот вопрос с друзьями или коллегами, и уж, конечно, ничего не сказал отцу, который счел бы меня первостатейным идиотом.

Однако я поставил в известность посольство США на случай возникновения недоразумения. Я говорил себе, что привозя кольцо на его родину, помогаю тому, чем занималась вся Россия в 1982 году, а именно: восстановлением ее прошлого.

* *

Несколько позже, тем же летом, неожиданное приглашение приблизило меня еще на один шаг к Фролову. К моему удивлению, в течение всех пяти лет изысканий новые данные и открытия сыпались на меня буквально ниоткуда. Это было просто сверхъестественно, как будто мои поиски жили своей собственной, независимой от меня жизнью.

Руфь уже несколько месяцев работала над статьей о восстановлении русских церквей и реставрации икон, проводившихся, несмотря на государственную политику воинствующего атеизма. Один из наших друзей рассказал, что группа архитекторов реставрирует Крутицкий монастырь XVII века в Москве, расположенный в излучине Москвы-реки. Построенный честолюбивым русским епископом, выгнанным из своих роскошных покоев в Кремле, он был задуман, как соперник царским палатам. Екатерина II, которая никогда не упускала возможности оскорбить или унизить церковь, конфисковала резиденцию и превратила ее в барак для солдат. После революции монастырь стал попросту разрушаться.

Впервые мы с Руфью посетили монастырь летом 1981 года. Пробираясь среди руин во дворе, мимо здания, которое является сейчас гарнизонной тюрьмой, мы, наконец, обнаружили контору по ремонту. Я толкнул дряхлую дверь на втором этаже и оказался в комнате, где несколько человек, расположившись за маленьким столиком, курили и пили чай. Огромные чертежи и рисунки, прикрепленные к стене, давали общее представление о том, как будет выглядеть восстановленное сооружение. На другой стене я увидел карту Москвы, на которой голубыми точками были обозначены аналогичные объекты. Когда мы представились как американские корреспонденты, на лице одного из присутствующих — самого старшего, с пробивающейся сединой в волосах — отразилась тревога. Но традиции гостеприимства одержали верх над нервом ностью. Он встал и пригласил нас к столу. Мы поговорили о планах реставрации монастыря. Затем старший, которого звали Георгий Иванович, предложил нам посмотреть весь участок, где велись восстановительные работы.

Пробираясь через завалы кирпича и досок, протискиваясь сквозь разрушенные арки и леса, мы поняли, что эти энтузиасты, старающиеся восстановить лицо старой России, взяли на себя героическую задачу. Им предстояло не только уберечь то немногое, что осталось, но еще и сражаться с властями, чтобы получить разрешение на восстановление утраченного. Бродя сегодня по Москве, можно увидеть плоды безразличия и небрежения почти повсюду: прекрасные старые церкви, превращенные в склады или запущенные до такой степени, что деревья стали пробиваться сквозь их купола.

— То, что случилось в тридцатые годы, можно назвать культурным самоубийством, — сказал Георгий Иванович. — Если мне удастся восстановить некоторые из этих зданий, я буду считать, что прожил свою жизнь не зря.

Он рассказал о некоторых сооружениях, которые были зверски разрушены до и во время последней войны. Официальная антирелигиозная кампания вдохновляла многих коммунистических фанатиков на разрушение церквей и сжигание икон. В 30-е годы Сталин приказал взорвать храм Христа Спасителя, который был построен на добровольные пожертвования верующих в ознаменование годовщины победы над войсками Наполеона в 1812 году. На его месте он хотел воздвигнуть огромный Дворец Советов, увенчанный гигантской статуей Ленина, только мизинец которого должен был быть длиной в три метра. Но помешала война. Теперь на этом месте находится бассейн для плавания. Храму Василия Блаженного, этому сказочному сооружению, известному всему миру, была уготовлена та же учесть, потому что какой-то партийный руководитель предложил проложить шоссе с севера на юг столицы через Красную площадь. Но Сталин был вынужден пойти на попятную, так как известный архитектор Петр Барановский заявил, что он прикует себя цепью к храму, который был построен Иваном Грозным в честь победы над татарами.

— Сейчас мы смотрим на наше прошлое несколько иначе, чем в годы "пролетарской культуры", когда лучшие произведения нашей архитектуры уничтожались бессмысленно и произвольно, — продолжал Георгий Иванович. — Перелом наступил, пожалуй, после падения Хрущева в 1964 году. Борцы за сохранение и восстановление старого воспользовались ситуацией и убедили нашего руководителя Брежнева создать Всесоюзное общество охраны памятников истории и архитектуры. Правда, некоторые из наших руководителей, подозревающих все и вся, с опаской взирают на наше Общество. Они считают, что оно может явиться рассадником опасных тенденций, таких, как русский фашизм, антисемитизм и национализм, или даже вдохновить на создание политической силы, которая в один прекрасный день сможет соперничать с партией. С другой стороны, партия сама выдвинула руководителей Общества, и к тому же Совет Министров РСФСР может в любой момент распустить его.

Георгий Иванович обратил наше внимание на детали арок, над которыми он работал. Средств на проведение работ, сказал он, вполне хватает благодаря взносам 18 миллионов членов Общества и правительственным субсидиям. Но сложности создаются из-за отсутствия качественных стройматериалов и квалифицированных рабочий и, конечно, из-за бюрократических проволочек.

Мы присели на недостроенную каменную стенку. — Скажите, где Вы так хорошо выучили русский? спросил Георгий Иванович.

Я рассказал ему про Бабуту и нашу семью и упомянув об истории с кольцом Фролова.

У него загорелись глаза.

— Моя жена, — сказал он, — тоже потомок декабриста. Я уверен, она будет очень рада встретиться с Вами.]

Я не знал, последует ли за этим приглашение, хотя и надеялся на это. Теперь уже сдержанность, с которой нас встретили, полностью исчезла, и мы тепло расстались, обменявшись номерами телефонов и выразив надежду на встречу в будущем. Прошло несколько месяцев, прежде чем я услышал его снова. Вскоре после моего посещения кладбища Георгий позвонил и пригласил нас на встречу с его женой Наташей у них дома.

Они жили в старом районе Москвы у Чистых прудов, предпочитая старую развалюху новому дому в одном из безликих окраинных районов. Впервые Руфь и я посещали дом представителей старой московской интеллигенции. Дверь в квартиру была затейливо обита кожей. Такие двери признак благополучия, а также хорошая защита от зимних сквозняков. Откинув тяжелый занавес бордового цвета, мы попали в комнату. Пол был застлан ковром, стены заставлены полками с книгами, доходившими до потолка. Некоторые книги были элегантно переплетены в кожу, многие растрепаны от частого употребления. Старинный абажур оранжевого цвета с бахромой свешивался с потолка, освещая обеденный стол, в то время как остальная часть комнаты находилась в тени. Старинная мебель была в довольно ветхом состоянии. Некоторые вещи, как объяснила Наташа, служили их семье в течение многих лет, другие были принесены со свалки и отреставрированы или подарены друзьями, которые предпочитали более современную мебель.