Две жизни одна Россия
Шрифт:
Миловидная женщина лет сорока, Наташа тоже была архитектором и работала над реставрацией объекта недалеко от Кремля. Ее волосы темно-каштанового цвета были уложены тяжелым валиком вокруг головы, что придавало ей сходство с женскими портретами XIX века. Мы ели закуски — маринованную селедку, грибы, икру, язык, сырокопченую колбасу, сыр, лук и черный бородинский хлеб — и пили водку, настоянную на лимонных корках. Трапеза сопровождалась хоровой музыкой с проигрывателя.
Вскоре наша беседа перешла на декабристов. Наташа рассказала, что ее род идет от молодого флотского офицера — одного из пяти братьев Бестужевых, членов Северного Общества.
— Николай Бестужев рисовал акварельные портреты почти всех декабристов, вопреки воле царя, запретившего воспроизводить личности этих "государственных преступников" — сказала Наташа. — Поэтому в течение долгого времени — более ста лет — его рисунки не появлялись и считались утраченными.
Я вспомнил, что мне рассказывал Святослав Александрович об этих рисунках. Наташа объяснила, что сестра Бестужева отдала коллекцию московскому торговцу картинами примерно в 1860 году, чтобы тот продал ее в пользу семей декабристов. Но по каким-то причинам он не расстался с рисунками. Перед смертью он поручил продать их своему другу. Однако тот тоже не сделал этого сразу, а продал их только когда ему было 86 лет, а Илья Зильберштейн, историк, литературовед и коллекционер, напал на их след в начале 1945 года.
Рассказ этот меня заинтересовал. Конечно, вряд ли можно было надеяться на то, что Николай Бестужев нарисовал Фролова и что я смогу увидеть портрет своего предка.
— Вам надо связаться с Зильберштейном, — посоветовала Наташа. — Он живет в Москве недалеко от Белорусского вокзала, на Лесной улице, где у Ленина была подпольная типография. Кто знает, может быть среди рисунков будет и Ваш Фролов.
Наш разговор о декабристах и о русской душе затянулся за полночь. Я был очень удивлен тем, что Георгий напрочь отрицал значение авангардистского периода в русском искусстве в начале XX века, когда оно было в первом ряду европейского художественного творчества. Он назвал его "отклонением, которое ни к чему не привело", и утверждал, что русская культура имеет глубокие корни в православном христианстве. Мы с Руфью поняли, что Георгий и Наташа были славянофилами, которых больше привлекал религиозный мистицизм прошлого, чем рационализм настоящего.
Георгий коснулся постоянного напряжения в жизни России на протяжении всей ее истории: куда идти стране, на восток или на запад (или внутрь, в изолюцию, как это было в последние годы жизни Сталина). Такая дилемма нисколько не удивительна, если принять во внимание географическое положение России между Европой и Азией. Противоположные взгляды высказывались двумя гигантами диссидентского движения — Александром Солженицыным, современным славянофилом, и Андреем Сахаровым, который считал, что судьба России неразделима с Западом.
Если бы Георгий не был так хорошо воспитан, он мог бы, наверное, сказать: "Западу нечего предложить России, кроме материализма и декаданса. Российское культурное превосходство связано с ее религией, которая насчитывает тысячелетие. Восточное православие, в отличие от римского католицизма, не подвергалось засорению ренессансом или реформацией".
Георгий считал, что вина за упадок России лежит на Петре Первом, который, как и Горбачев, хотел, чтобы Россия сблизилась с Западом.
— Вы православный? — неожиданно спросил он.
— Нет, — ответил я. — Отец был православным, мать протестанткой. А бабушка не была религиозной вообще, хотя была большой патриоткой России.
Я сразу почувствовал его разочарование.
— А Вы вообще верующий? — спросил он, несколько шокированный.
— Не в том смысле, что я верю в Бога на небесах, или исповедую религию. Но я очень уважаю религию вообще, поскольку она хранит и передает наше наследие и традиции и является системой этических воззрений.
Я сомневаюсь, что Георгий и Наташа были удовлетворены моим ответом. Но они, должно быть, отнеслись ко мне со снисхождением, потому что мы продолжали видеться время от времени, разделяя друг с другом наше общее увлечение прошлым и настоящим России.
Несколько недель спустя после нашей встречи с Георгием и Наташей Руфь, Калеб и я улетели в Штаты в отпуск.
Перед возвращением в Москву я достал кольцо Фролова из сейфа и положил его в кошелек с мелочью, который носил в кармане. Это казалось вполне надежным, но по мере того как самолет британской авиакомпании приближался к Шереметьеву, я начал волноваться. Мое беспокойство возросло, когда пограничник КГБ стал очень тщательно рассматривать мой паспорт, сравнивая фотографию с моей физиономией. Он проверил мой рост, сверив его несколько раз с измерительной линейкой в дюймах и сантиметрах, нанесенной на стеклянную стенку его кабины, он спросил мое имя, адрес, профессию и род занятий, занося все сведения в компьютер, спрятанный от посторонних глаз. |
Это мне напомнило прием, оказанный маркизу де Кюстину в Санкт-Петербурге в 1839 году во время царствования Николая I. Этот знаменитый французский путешественник писал:
"Ко всем иностранцам относятся как к преступникам," когда они приезжают в Россию. Все эти предосторожности, рассматриваемые как необходимость здесь, но абсолютно не соблюдаемые где бы то ни было еще, предупредили меня о том, что я вступаю в империю страха". Не многое изменилось. Советская подозрительность в отношении иностранцев, национальная паранойя в отношение границ понятны в свете истории. Имея границу протяженностью свыше 50 000 километров, Кремль и сегодня чувствует себя уязвимым. На востоке советские лидеры видят орды голодных китайцев, на западе находятся агрессивные европейцы, поддерживаемые технологически передовой Америкой. Глядя назад в историю, Советский Союз вспоминает нашествия со всех сторон: татары, монголы и другие кочевые племена; шведы, поляки, французы и немцы; даже американцы и их союзники, которые принимали участие в интервенции в Архангельске и в Сибири в 1918 году. Я вспоминаю, как один советский историк сказал мне с горечью: "Мы всегда играли роль буфера против варваров с востока, а в последних двух мировых войнах мы приняли на себя германскую агрессию с запада. Мы потеряли миллионы людей и даже не получили благодарности от европейцев, которые считают нас почти не цивилизованными".
Наконец, после изучения моего паспорта в течение еще нескольких минут пограничник звучно проштемпелевал его. Я прошел через турникет и присоединился к длинной очереди прибывших, ожидающих таможенной инспекции. Через два часа я подошел к женщине-инспектору.
— Что объявляете? — спросила она.
— Только личные вещи, — ответил я, надеясь, что мое лицо не выдаст мою нервозность, и за этим не последует досмотр.
Она пропустила меня почти без всякой проверки, и скоро я был на пути в город. Я едва дождался встречи со Святославом Александровичем.
Мы встретились в его квартире на западе Москвы спустя несколько дней. Когда я доставал кольцо из коробочки, я чувствовал, что он волнуется. Руки его слегка дрожали, когда он рассматривал кольцо через ювелирную лупу, вставленную в правый глаз. Я был в нервном ожидании тоже, боясь, что оно окажется подделкой.
— Это подлинная вещь, — наконец сказал он.
Взволнованный и вместе с тем успокоившийся, я опустился в кресло и принялся наблюдать, как он скрупулезно изучал кольцо: сидя за маленьким столиком, тщательно взвешивал его на весах, с помощью кронциркуля измерил его внутренний и наружный диаметры, затем соскреб немного железа, чтобы приблизительно определить его состав и убедиться, что это то самое железо, из которого были сделаны кандалы декабристов. Потом он достал старый фотоаппарат и сделал несколько снимков кольца крупным планом.
Наконец, он обратился к буквам и знакам, выгравированным на кольце, которые, как я надеялся, смогут привести меня к дальнейшим разгадкам. К моему разочарованию, он не смог найти объяснения буквам Д и I. Сказал, что не видел подобных обозначений ни на одном из 16 колец, снимки которых сделал для своего каталога. Но то, что буквы не были перевернуты, означало, по его мнению, что кольцо Фролова не служило печаткой. Скорее, оно было знаком, символом членства тайного общества.
— Я бы хотел отнести кольцо в Государственный Исторический музей, чтобы эксперты взглянули на него, — сказал он в заключение.