Чтение онлайн

Я беспрерывно возвращался к этим мыслям, пока мы со Стасом молча мерили шагами нашу клетку. Я был окутан покрывалом лжи, где не было места правде. Обвинение, что я был агентом ЦРУ, собирающим для него информацию, было ложью, которая, в свою очередь, должна была быть подкреплена другой ложью. Сергадеев нажимал на меня, чтобы я давал ложные показания. И, как мне стало известно от Руфи, советская пресса переживала горячие денечки, преподнося один вымысел за другим. Даже официальные представители вели себя подобно образцовым дипломатам, которые лгут для пользы своей страны, находясь за границей. Во время репрессивных процессов 30-х годов советские прокуроры хвастливо заявляли: "Дайте мне человека, и я состряпаю дело". Я чувствовал себя как крыса: каждую минуту под наблюдением, бегая кругами и никуда не попадая.

У меня начало стучать в висках. Я снова ощутил признаки клаустрофобии. Желтые стены, казалось, смыкаются, угрожая меня раздавить. И по мере того, как страх нарастал, я чувствовал, что могу потерять сознание.

— Я должен выйти отсюда, — шепнул я Стасу. — Сколько еще осталось?

— Около 20 минут, — ответил он, сбившись с ритма.

— Я должен выйти отсюда. Мне срочно нужно в туалет. Я не вынесу этого.

— Попробуйте использовать для этого плевательницу когда охранника не видно, — посоветовал Стас.

Я попытался, но ничего не вышло, я был слишком взволнован.

— Не получается. Невозможно. Выпустите меня отсюда Стас позвал охранника, объяснив ему ситуацию в двух словах. Тот был мрачен и угрюм, но отпер дверь. 3а пределами клетки я сразу почувствовал себя лучше. Стас смеялся, когда мы спускались в лифте, и это меня немного успокоило.

— Наш неожиданный уход с прогулки в нарушение правил, — сказал Стас, — называется у нас, русских, "по просьбе трудящихся". Это великолепный трюк для сохранения лица, не правда ли?

Придя в камеру, я тут же подошел к унитазу, а потом упал на койку, совершенно обессиленный. Через несколько минут раздалось: "Данилов, на вызов!"

Меня охватили дурные предчувствия. Снова долгий путь до комнаты 215. Сергадеев подписывал пропуск, почти не глядя на меня. Затем взял сигарету, затянулся, откашлялся и демонстративно сплюнул в плевательницу у стола.

— Николай Сергеевич, — начал он, — Ваша жена агрессивна по натуре? — Он посмотрел на меня пренебрежительно, сделав ударение на слове "агрессивна".

Я ответил с нарочитым спокойствием. — А что Вы ожидали? Ведь она защищает своего мужа.

— Ну ладно, допустим, но я должен заявить Вам протест по поводу того, что корреспонденты, которых она привела к зданию тюрьмы, открыто нарушали порядок. Один из них даже приставил лестницу к стене. К стене! К государственной собственности! Хулиганство!

Он замолчал. Я испугался, что он опять может принять меры против прессы, и собрался с силами, чтобы отразить его атаку, но он оставил меня в покое на несколько минут.

Раздражение, которое вызывала у Сергадеева Руфь, лишний раз доказывало, что она играет очень важную роль. Николай 1 тоже был недоволен женами декабристов, которые протестовали против ареста своих мужей. Подобно им, Руфь была постоянным источником беспокойства властей, делая это варварство достоянием мировой общественности.

— Вы курите? — спросил полковник, прерывая молчание и потянувшись за сигаретами.

— Нет, — ответил я, чувствуя облегчение при его невинном вопросе. Совершенно инстинктивно я хотел отвлечь его от наших дел и продолжал: — Вам тоже не следует курить. Это вредно для здоровья и может повести к раку.

— Мне уже поздно. Я слишком стар, чтобы бросить теперь. — Видя, что я разговорился больше обычного, Сергадеев, казалось, хотел вызвать меня на дальнейший разговор.

— Может быть Вы и правы, — продолжал я. Но вспомнив свои сражения с Калебом по поводу его курения, сказал: — Подумайте о Вашей семье. Вы женаты?

— Да. И у меня две дочери, — ответил полковник.

— А где Вы живете?

— В районе Измайлова, не очень далеко отсюда.

— Вам нравится Измайловский парк? — спросил я. Когда-то это было имением Романовых в северо-восточной части Москвы. Именно здесь Петр Первый впервые заинтересовался кораблями. Парк вместе с его озером и монастырем похож на сельскую местность, совсем недалеко от Лефортова.

— Да, — ответил Сергадеев, — особенно зимой. Мь часто ходим там на лыжах.

Трудно было понять, был ли этот разговор просто легкой беседой, или Сергадеев старался показаться мне более человечным.

— Как насчет шоколада или кекса? — Полковник поднялся и поставил кипятить воду для чая.

"Почему он собирается нарушить правила, предлагая мне такое возбуждающее средство, как шоколад?" — подумал я. — Может быть за этим что-то скрывается? Но пытаться разобраться в психологической игре Серга-деева было невозможно и изнурительно. В конце концов, я отказался от попыток разгадать его замыслы и согласился на чай с шоколадом. |

— Ну, теперь вернемся к Мише, — начал полковника Я весь напрягся.

— Вы говорите, он не хотел попадать в поле зрения КГБ? — Полковник неоднократно повторял слова "в поле зрения", будто они были из обычного служебного жаргона КГБ и означали "под наблюдением". А может быть, он хотел, чтобы я тоже пользовался этими словами и выглядел так, как будто я знаком с жаргоном советских шпионов.

Я сказал, что Миша просил меня ничего не делать, что могло бы привлечь к нему внимание КГБ.

Сергадеев внезапно перешел к совершенно новой теме.

— Как американцы, живущие здесь, относятся к КГБ? — спросил он.

— Что Вы имеете в виду?

— Ну, что американцы думают и говорят о КГБ?

Это был странный вопрос. Только потом я понял, что у Сергадеева было несколько причин задать его мне.

— Вы должны понять, — ответил я, — что мы ощущаем Ваше присутствие всюду. Мы считаем, что наши телефоны прослушиваются, в наших квартирах установлена подслушивающая аппаратура. Мы уверены, что каждый советский гражданин, который приходит к нам домой, подвергается слежке КГБ. И я думаю, что Миша был озабочен этим обстоятельством.

Полковник вернулся к основной теме о Мише, повторяя одни и те же вопросы, видимо, пытаясь найти хоть небольшие, но существенные расхождения в моих ответах. Но поскольку я всегда говорю правду, я не путался в своих показаниях. Стас предупреждал меня, что допросы будут двигаться "черепашьим шагом" долгое время. Это было еще одним азбучным правилом следователя: утомлять подследственного бесконечным повтором одних и тех же вопросов, концентрируя внимание на мельчайших несоответствиях до тех пор, пока он сам не запутается, где правда, а где нет. В этом случае настойчивость Сергадеева привносила новый элемент в существо допроса, по крайней мере для него.