Чтение онлайн

Тиберий умер 16 марта 37 года на континенте, в Мизене, античном порту Кампании. Это произошло на вилле, прежде принадлежавшей Луцию Лукуллу — исполинской фигуре поздней Республики, известному как «Ксеркс в тоге». Тиберию было семьдесят восемь лет. Его ручная змейка умерла, сожранная чуть ли не на его глазах полчищем муравьев. Учитывая нетерпение, с которым в сенате и на улицах Рима ожидали его смерть, неудивительно, что множество источников описывают ее по-разному. Непосредственной причиной смерти была лихорадка, но к ней вполне можно добавить старческое изнеможение. Тиберий, привыкший за всю свою жизнь к двуличию и лицемерию, старался скрыть от окружающих свое состояние, выдавая его за нормальное. В присутствии лучшего врача своего поколения, Харикла, Тиберию не имело смысла притворяться. Смерть его была спокойной, хотя Светоний сообщает, что он упал замертво рядом с кушеткой, когда его покинули силы. А Тацит дает другую причину. После ложной тревоги, когда радостные подхалимы кинулись поздравлять Гая, Тиберий пришел в сознание. Лизоблюды в панике разбежались, а единственной реакцией Гая было остолбенелое молчание. В этот момент крушения надежд инициативу захватил Макрон, который приказал задушить старика постельным бельем. Тиберий не сопротивлялся: он был немощным и усталым, поэтому на него просто набросали одеяла. Никто не протестовал. Даже сам Тиберий. Он оставил казну, наполненную почти тремя миллиардами сестерциев — результат долгой и тщательной заботы об имперских финансах. Как мы увидим ниже, этого было недостаточно, чтобы его преемник не попытался в течение четырех лет отречься от его памяти. Время тирании и жестокости только начиналось.

Больше никакого притворства. Никаких крокодиловых слез о сокрушенной и отвергнутой Республике или о смерти вечно отсутствующего в Риме императора, которого ненавидели и боялись, хотя приличия были соблюдены в виде устроенных Гаем торжественных похорон, а сам он со временем пересмотрит свою оценку поведения Тиберия, когда ему, как и предшественнику, будут угрожать заговоры. Действительно, для эпизодов этого царствования характерна преднамеренная историческая амнезия со стороны четвертого цезаря Рима, названного «Калигулой»: отказ раболепствовать перед прежним правителем или потакать ностальгии сенаторов об ушедшем олигархическом Золотом веке.

С точки зрения Гая Калигулы, циничная приверженность Тиберия заблуждению Августа относительно формирования правительства путем выборности должностных лиц и роли принцепса как «первого среди равных» была такой же затхлой, как его труп. Всегда откровенный до неприличия, он презирал ложь этой системы. Недовольный тем, что его провозгласили «цезарем благим и величайшим», равно не допускающий по настроению ни лести, ни откровенности, он жаждал автократии и добился существенных успехов в достижении этого. Такое радикальное изменение сформировало ход событий в правление Гая. Оно определило его отношение к сенату и простому народу и вдохновило на создание собственной мифологии. Оно вызвало такую неприязнь авторов античной истории, что для современных читателей Гай Калигула неточно, но последовательно представляется душевнобольным и теряется в тумане фактов и вымыслов, в котором невозможно ориентироваться с уверенностью.

В юности Гай немало страдал, живя крайне осмотрительно, поскольку Тиберий подозревал в опасных замыслах его семью, известную и пользующуюся любовью народа. Когда Тиберий умер, появилась новая надежда. С этого времени будет существовать только один путь — путь Гая. Никакого «общего согласия сената и римского народа», как сказано в «Деяниях божественного Августа». [91] Никакого участия сената в общественных финансах, общественных проектах, воинского набора или переписки с вассальными царями, как практиковалось Тиберием. [92] Не будет даже лживых словоизлияний о хороших отношениях между императором и сенаторами. Фраза «Пусть ненавидят, лишь бы боялись» стала политикой, широко применяемой ко всем классам, в которой правителя и подданных разделял страх. Наделенному сенатом официальной высшей властью и поддерживаемому армией благодаря семейным связям (а также преторианской гвардией, которой Макрон от его имени очень вовремя выплатил по две тысячи сестерциев каждому солдату), Гаю Калигуле тем не менее критически не хватало аукторитас: он не мог, подобно своему предшественнику, предъявить право на власть благодаря личному авторитету или в награду за службу государству. Не имея опыта, он был просто самим собой. Гай решил, что добьется отличия самостоятельно. Это было отношение, не способствующее компромиссам. В марте 37 года преемник Тиберия вступил в должность, не имея оппозиции. Его правление началось в атмосфере всеобщего согласия, политика причастности к общему делу и консенсуса применялась как к простому народу, так и к сенату. Она оказалась недолговечной. Правление Гая не завершилось счастливым концом ни для него самого, ни для Рима. Как его предшественник, эпилептик Юлий Цезарь, а также последующие императоры: Гальба, Отон, Вителлий и Домициан, — этот злодей умрет тысячу раз и падет жертвой неистовства убийц: подбородок рассечен, пах пронзен мечами, тело изувечено и изрублено. По иронии судьбы, безумного тирана, который получал удовольствие от телесных и душевных страданий невинных людей, ждал кровавый и мучительный конец. [93]

Любимый сын любимого народом отца был первым римским императором, который торжествовал по поводу своего высокого положения. Он также был первым, кто получил трон исключительно по принципу наследования, единственным правом на трон было происхождение от Августа по линии Юлии и Агриппины Старшей. Он начал с попыток сорвать рукоплескания, заслужить восхваления и вызвать жалость (последний из оставшихся в живых, родители убиты, семью обожают римские массы). Это было так легко после Тиберия, потому что, по словам Иосифа Флавия, «один этот человек совершил ужаснейшие преступления по отношению к римской знати» [94] — но не больше, чем совершит сам Гай Калигула. Смерть Тиберия встретили с ликованием, Гая приветствовали восторженные толпы, а сенаторы со сдержанным оптимизмом, который они выдавали за радость. Дион Кассий говорит, что двадцатичетырехлетний император добивался расположения сената обещаниями разделения власти, представляя себя как сына и подопечного отцов города. [95] Он помиловал осужденных и сосланных по всем обвинениям, а также упразднил непопулярные налоги, уничтожил обвинительные документы. В качестве примирительного жеста он усыновил своего сонаследника, внука Тиберия, — Тиберия Гемелла. (Позже он прикажет его убить, обращаясь с мрачным цинизмом к официально признанному праву отца распоряжаться жизнью или смертью своих сыновей — к patria potestas, или власти римского домовладыки.) По свидетельству Светония, начинающий карьеру правитель «…сам делал все возможное, чтобы возбудить любовь к себе в людях». Его действия граничили с театральностью, но известное всем семейное благочестие и безмерная щедрость императора значительно способствовали его успеху. Первичные и вторичные источники сходятся в том, что полотно Эсташа Лесюэра 1647 года «Калигула приказывает перенести прах матери и брата в склеп предков» является героической, трогательной картиной, несмотря на то что художнику и зрителю известно о скорой деградации императора, о грядущем безумии и порочности.

Гай, совращенный открывшимися перспективами, слишком быстро расстался с первоначальными намерениями. Не испытывая угрызений совести, он перестал искать расположения людей. Безразличный к любым оценкам, кроме собственной, он довольствовался своим бессердечием, действиями, из-за которых потерял любовь римлян, — действиями более театральными, чем те, которыми старался сохранить ее. «О если бы у римского народа была только одна шея», — воскликнул он перед враждебно настроенной толпой, у которой вызывала отвращение его необузданная страсть к кровавой резне и ненасытное стремление к виду и запаху крови и денег. [96] К тому времени римляне уже не сомневались в его желании убить их всех до одного. Возникало впечатление, что он решил перевернуть мир с ног на голову. В начале правления он выплатил людям большие деньги по завещанию Ливии (которое утаил Тиберий) и Тиберия (которое отменил сенат), а также собственные пожертвования, сделанные в двух случаях. Позже он ввел неподъемные налоги и отменил бесплатные поставки зерна. Раньше, заботясь о развлечениях для народа, он устраивал общественные игры и празднества и даже сам выступал гладиатором. Позднее в очень жаркий день Гай запер людей в театре и убрал навесы, защищавшие их от солнца.

Плохое обращение со зрителями на играх всегда предвещает несчастье. Дион Кассий обвинял Домициана в том, что он во время сильной грозы продержал взаперти в театре толпу промокших и промерзших людей, а после этого несколько человек, простудившись, умерли. [97] В начале правления Гай Калигула возвеличил свою семью, с почестью похоронив тех, кто умер, и вознаградив тех, кто остался в живых: своей бабке Антонии он дал те же привилегии, которыми однажды обладала пожилая Ливия (включая титул «Августа»), устроил благодарственные молебны для сестер и совместное консульство для своего дяди Клавдия. Впоследствии его обвиняли в отравлении Антонии и в том, что он свел ее в могилу. Гай отправил в изгнание сестер по подозрению в заговоре и убил своего вдовствующего зятя Лепида, который, по утверждению Диона Кассия, был его любовником. [98] Он бросил Клавдия в Рейн (но оставил в живых) только потому, что тот был Клавдием. Неудивительно, что его популярность падала, и это падение было тем быстрее, чем больше было кровопролитий, издевательств и бездумной похоти. Некоторые ученые склонны угадывать в злодеяниях Гая чудовищный, безжалостный юмор, но их мнение не выдерживает никакой критики, поскольку это взаимоисключающие понятия. Сегодня в его страшных деяниях находят вдохновение драматурги, кинорежиссеры и порнографы. Это бессмысленное занятие даже при отсутствии любого другого. «Никто не был бы в состоянии привести в пример какой-либо великий, чисто царственный поступок его на пользу его современников или потомства» [99] , — отмечает Иосиф Флавий.

Дион Кассий характеризует Гая как совокупность противоречий, его единственным постоянным качеством было непостоянство. [100] Поэтому, запретив сначала римлянам устанавливать себе статуи или скульптурные портреты, позже он приказал почитать себя как живого бога в храмах на Палатинском и Капитолийском холмах. Честолюбие Гая Калигулы не знало границ: он появлялся в обличье Геркулеса, Нептуна, Бахуса и Аполлона, при помощи париков он изображал даже Венеру, Юнону и Диану. Источники сохранили слух, что он зашел так далеко, что пытался обольстить луну, жаждая новых ощущений, когда бледный холодный свет заливал спальню дворца. В одном храме стояла позолоченная статуя Гая в натуральную величину. В попытке размыть границы между смертной и бессмертной фигурой императора на ней была его повседневная одежда. Ее блеск затуманивался только дымом жертвоприношений: цесарки, павлины, фазаны, вальдшнепы и даже фламинго сжигались, чтобы умиротворить этого любителя фарсов и шарлатана.

Такой крутой поворот в политике, явно вызванный своенравием натуры, был типичен для Гая, неспособного совместить несовместимое — отчаянный страх и непомерную самоуверенность, которые Светоний считал первопричиной помрачения его ума. Со временем человек, который относился к римскому пантеону с презрительной небрежностью, появился в Байи «в дубовом венке… и в златотканом плаще», в другом случае он носил трезубец, кадуцей или молнию — знаки богов. Изучал ли Гай Калигула границы недавно обретенной власти (наслаждаясь замысловатыми шутками над римским легковерием и сенаторским низкопоклонством) или утверждал неприступность позиции принцепса, «одалживая» небесные атрибуты? Был ли его подход к общественному почитанию (основанный на демонстрации своих талантов) действительно продуманной политикой, предназначенной для подтверждения высокого положения и способности править благодаря сверхчеловеческим качествам, отсутствующим у черни? Если так, то последующие события раскроют бесплодность этой самовлюбленной игры на публику. Возможно, такую театральную самодеятельность следует интерпретировать не более как юношеские экспромты человека, который привык полагаться в плане развлечений только на себя, или как упражнение в осуществлении тайных желаний того, кто даже в юности был приговорен к осмеянию из-за своей внешности. (Произнесение слова «козел» в присутствии лысого, но волосатого телом императора считалось тяжким преступлением.) Оба варианта могут вызвать только сожаление. Источники никак не комментируют версию о психической неустойчивости. Достаточно указать, что по духу те же самые поступки менее чем веком ранее стоили жизни божественному Юлию — то же самое стремление к величию, которое однажды сделало Марка Антония идеологическим врагом Рима, тот же самый знак равенства между правителем и божеством, берущий корни на Востоке. С мартовских ид и поражения Марка Антония при Акции прошло много времени. Все меняется, даже отношения. Сумасшедший Гай, имевший склонность к женской обуви и воспитанный среди восточных князьков в доме своей бабки Антонии, дочери Антония, мог быть первым римлянином, в полной мере осознавшим эти перемены.

Если бы только, подобно Августу, он мог сохранять умеренность, ограничивать себя во всех аспектах жизни, тогда он, возможно, выжил бы. Вместо этого Гай был сумасброден в своих страстях, имея страсть к сумасбродству и невоздержанности. Дион Кассий обвиняет его в растрате более трех миллиардов сестерциев на протяжении двух лет [101] , Сенека — в том, что он промотал годовую дань трех провинций (десять миллионов сестерциев) за один обед. [102] Такая расточительность истощила имперскую казну: жажда денег была лишь одной из причин для его непредсказуемых убийств. А аппетиты Гая были весьма широкими. Согласно источникам, «Стыдливости он не щадил ни в себе, ни в других». Во дворце он устроил публичный дом. Он был женат четыре раза, но след оставила только последняя жена, Цезония, лишенная красоты, но искусная в любви. Он жил в кровосмесительной связи со всеми тремя сестрами (общее обвинение для всех непопулярных императоров, но более правдоподобное в отношении Гая Калигулы, чем остальных), его любимая сестра Друзилла стала первой обожествленной женщиной императорского дома. Хотя он изгнал из города самых отъявленных проституирующих мужчин, он сам занимался мужеложеством с Валерием Катуллом, пока последний не признался, что измучен донельзя. Причина простая: в аморальную эпоху Гай был несдержанным в половых связях. В отличие от Тиберия он даже не старался скрыть непристойное поведение от любопытных глаз на укромном острове наподобие Капри. В отличие от Августа лицемерие не числилось среди его недостатков. Он наставлял рога мужьям на званых обедах, на которые приглашали обоих супругов. По словам Светония, Гай Калигула уводил чужую жену в соседнюю комнату, «а вернувшись… перечислял в подробностях, что хорошего и плохого нашел он в ее теле, и какова она была в постели». Мужу приходилось слушать в молчаливом согласии из страха за свою жизнь.

Напрасно префект претория Макрон напоминал Гаю о достоинстве, которого требовало его положение: через год тот заставил его замолчать навсегда. То же самое относится к отцу его рано скончавшейся первой жены, Юнии Клавдиллы: тесть Гая поплатился за то, что пытался играть роль серого кардинала. Были и символические уступки. Как и Тиберий до него, Гай уподобил свои изображения скульптурным портретам Августа, как свидетельствует бюст в одном из музеев Копенгагена. За исключением раздраженно поджатых губ и более толстого носа (вероятно, результат пьянства), его черты близко напоминают классическое, идеализированное лицо нестареющего предшественника. Позже Гай будет настаивать, что он делит свой Августов облик со статуями богов. Ему явно нужна была слава Августа, чтобы обосновать легитимность собственного правления и претензии на небожительство, так как официальная иконография объединяет его черты с образом прапрадеда. Однако он не стремился подражать действиям великого предка и не переносил визуальное сходство в сферу политических решений и сохранения доброго имени. (Он не выносил, когда его сравнивали с «молодым Августом», считая это недостойным своей юности и неопытности. [103] ) С расстояния это кажется своенравием, но причиной могла быть лень и отсутствие интереса.