Чтение онлайн

Нерон путешествовал вдалеке от Рима, его вьючные мулы были подкованы серебром. Путь лежал в Грецию и обратно, хотя, выражаясь метафорически, дорога домой не задалась. Эллинофилия не входила в число достоинств цезарского Рима. Этот странствующий рифмоплет испытывал «желание бессмертия и вечной славы», — как сказал Светоний. Он пел, участвовал в скачках, обманом и развратом добывая путь к бесчестью, — все это на виду у публики. При закрытых дверях он буянил и убивал. Его дурная слава жива до сих пор. Греки осыпали Нерона наградами. «Они одни, — говорил он, — стоят моих усилий». Только греки имели вкус к музыке. Но греческие «вкусы» в толковании Нерона включали нечто большее, чем пение или игру на кифаре. Одной из его «жен» был молодой мальчик по имени Спор. Нерон велел его кастрировать, чтобы он всю жизнь провел в этой роли. (Спор действительно был предан ему до конца, и это редкий пример верности в этой истории.) Он также женился на вольноотпущеннике Дорифоре, но в этом случае роль «жены» играл сам Нерон, «крича и вопя, как насилуемая девушка», когда Дорифор исполнял супружеские обязанности. Нерон нарушил даже изначальные отношения сына и матери: когда их несли в одних носилках, преступную пару выдавали следы на его одежде. (Может быть, поэтому этот расточительный император, ловивший рыбу золотой сетью, никогда не надевал одну и ту же одежду дважды.) Правление Нерона характеризуется театральными излишествами — благодаря Монтеверди и Генделю его бесчестные условия и страшная обстановка отображены сегодня на оперной сцене. После смерти императора его память была предана забвению постановлением сената, а историография Нерона открывает широкий простор для собирателей скандальных слухов. Невзирая на извращения, кровосмешение и убийства, для дилетантов он отвратителен своей реакцией на крупнейший пожар Рима: в то время как в 64 году в горевшем городе гибли люди, император занимался тем, что сочинял музыку.

Нерон появился на свет ногами вперед — дурная примета в Риме, — а его рождение отмечалось предзнаменованиями, сулившими убийство и трон (вероятно, это было удобным дополнением со стороны летописцев). Кроме «наглости, похоти, распущенности», хаотичная жизнь, перевернувшая его внутренний мир с ног на голову, по словам Светония, отличалась «скупостью и жестокостью». Светоний описывает, как однажды его увлекали мечты о потерянных сокровищах царицы Дидоны (в том случае, когда его отдых не нарушался кошмарами и призраком матери, которую к тому времени он уже убил). Об этом мифическом кладе рассказал ему римский всадник, который якобы мельком видел его в огромных пещерах в Африке. Подобные несбыточные надежды были сутью жизни Нерона: ежедневные события заменялись поэзией, действия — мечтами и иллюзиями величия. Когда он обедал в своем новом дворце — Золотом доме, — потолок вращался, если громоздкий поворотный механизм приводился в движение водой. Через отверстия узорчатых панелей из слоновой кости на гостей императора сыпались цветы, и в воздухе рассеивались ароматы. Однако в своей мечте, воплотившейся в реальность, сам Нерон смердел («его тело было покрыто пятнами и имело дурной запах»). Его пиры продолжались с полудня до полуночи. По словам Светония, «вставал он только затем, чтобы освежиться в купальнях, зимой теплых, летом холодных, — и никогда в интересах дела». Как и его предшественник Гай, Нерон не брал на себя все императорские обязанности. Престарелые сенаторы быстро заметили, что он был первым принцепсом Рима, который стал использовать наемных составителей речей. Его выбор (точнее, выбор его матери) пал не на кого иного, как на писателя и философа Луция Аннея Сенеку. В то время этот шаг мог выглядеть разумным, позже он стал восприниматься как безучастность к делам и даже хуже того — как актерское представление.

Его ужасный отец, Гней Домиций Агенобарб, «человек, гнуснейший во всякую пору его жизни», по определению Светония, совершил инцест со своей сестрой, убил мальчика просто ради забавы и на Форуме, на виду у всех зрителей, выбил глаз одному всаднику за его критику. Злобный и равнодушный к общественному презрению, он не может оставить историков беспристрастными. Его сын Нерон в молодости бродил по улицам после наступления темноты в накладных волосах, войлочной шапке или в обличье раба. В компании друзей и с охраной он вламывался в бордели, громил и грабил лавки, нападал на прохожих, избивая их и нанося раны. В 56 году в одной из таких стычек он чуть не потерял глаз, когда сенатор Юлий Монтан воспользовался темнотой, чтобы отомстить Нерону за то, что тот пристал к его жене. По словам Светония, Домиций с мрачным самодовольством утверждал, что от него и Агриппины «ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества». Но Нерон получал удовольствие не только от жестокостей случайного насилия. Крутой нрав императора охлаждали состязания колесниц, борцовские поединки, конкурсы актерского мастерства и пения. В противоположность ночным похождениям убийства в период его правления были направлены на политических оппонентов. В отличие от трех своих непосредственных предшественников Нерон не особенно наслаждался их смертями. Во всяком случае, у нас нет причин предполагать это.

Со временем он начал угрожать, что разрушит сенаторский порядок управления и «поручит войска и провинции всадничеству и вольноотпущенникам». Действительно ли он хотел это сделать или нет, но древние римляне не могли этого допустить. В результате из-под пера ранних писателей мог появиться беллетризованный Нерон — архетип зла, угрожающий национальным мифам о Республике, все еще милой Тациту и другим авторам. Неудивительно, что этого ненавистника сената обвиняют в сексуальной невоздержанности и тирании. Как мы знаем, подобной клеветой наши источники осыпают своих политических оппонентов. История повторяется: это делалось в отношении Юлия, Тиберия, Гая и даже Клавдия. В случае с Нероном многие его выходки могут оказаться правдой, так как в агрессивности источников наблюдается единообразие, что само по себе может оказаться убедительным.

Нерон — единственный из двенадцати цезарей, кто получил трон, не имея политического опыта: магистратами были даже Гай Калигула и Клавдий (первый — квестором, второй — консулом). Вначале он правил, опираясь на помощь философа с научными склонностями и страстью к «мальчикам не первой молодости» — Сенеки [136] и преторианца с изуродованной рукой [137] , который начал свою карьеру в качестве надзирателя над поместьями Ливии, — Бурра. Это было весьма плодотворное сотрудничество. В силу враждебного характера исторических источников очень трудно с достаточной точностью оценить собственные способности Нерона. Очевидно, что этому семнадцатилетнему юноше с несдержанным характером было нелегко в одиночку справиться с вызовами принципата и стать арбитром между непреклонными и непримиримыми фракциями, выдвигающими аргументы, которые он вполне мог не понимать. Можно лишь с определенностью сказать, что в какой-то момент он отказался от уроков Сенеки. «Жестокий и неумолимый гнев не приличествует царям», — писал философ в начале правления Нерона в трактате «О милосердии»: справедливый властитель — это тот, «чья забота охватывает всех без исключения, кто, опекая разные части государства с большей или меньшей долей чуткости, тем не менее лелеет их все до единого, отдавая частицу самого себя, кто склонен к проявлению мягкости, даже если ему выгоднее будет наказание». [138] Падение Нерона связано с потерей чуткости, пренебрежением или злоупотреблением обязанностью заботиться. Отчасти оно может объясняться отсутствием интереса ко «всем до единого частям государства».

Тем не менее вначале он проявлял «мягкость». Поэт Кальпурний Сицилийский приветствовал возвращение Золотого века, эры спокойствия и мира. На александрийских монетах Нерон провозглашался новым Августом. Нерон попросил разрешения у сената воздвигнуть статую своему отцу Домицию (чтобы удовлетворить семейное благочестие), но отклонил предложение о собственных золотых и серебряных статуях. [139] Подобно своим предшественникам, Гаю и Клавдию, без претензий на достоинство или аукторитас он заявил, «что править будет по начертаниям Августа». Это был намеренный шаг, чтобы избежать неоднозначного наследия преемников Августа. Согласно Светонию, он не упускал возможности для актов великодушия и милосердия и для проявления благожелательности. Он подписывал смертные приговоры с тяжелым сердцем и сожалениями: «О, если бы я не умел писать!» Короткое время он использовал свой статус сына Клавдия, веря в его божественную природу не больше, чем те сенаторы, которые презрительно высмеивали его возвышение, или аудитория, аплодировавшая сатире Сенеки «Отыквление божественного Клавдия», исполнявшейся на сатурналиях в 54 году. Через сорок лет после смерти Августа его модель принципата оставалась единственной достаточно успешной и достойной подражания. Глубокие разногласия в ней были признаком того, что невозможно неограниченно расширять влияние одного человека. Для молодого человека, не имевшего опыта управления, начинавшего проявлять признаки безумия, это было равнозначно приговору. Вероятно, Нерон был обречен на неудачу. Возможно, он был в такой же степени жертвой, как и злодеем.

Как мы увидим, его первоначальное отвращение к кровопролитию скоро испарилось, как и волнение перед выходом на сцену, которое сохранялось в первые годы правления благодаря императорскому достоинству. (Дион Кассий сообщает, что ко времени своей смерти Нерон находился в отчаянии, но тем не менее всерьез планировал уехать в Александрию и там зарабатывать на жизнь игрой на кифаре. [140] ) Главным в его верховенстве стало пение, убийства, разврат, развенчание авторитетов и поиски чувственных развлечений. Эдгар в «Короле Лире» описывает Нерона как «рыбака на озере мрака». В конце правления он просто игнорировал неприятную для себя правду. Инертность стоила Нерону трона, и с тех пор его считают отверженным, человеком, который занимался пустяками, когда горел Рим. Озеро мрака не принесло ничего, кроме черных страшных глубин.

Ретроспективный взгляд, сбитый с толку завлекательными нюансами античных собирателей скандальных слухов, может легко принять принципат Нерона за интерлюдию сумасшествия, когда господствовал экстремизм, а правительственные дела стояли на втором месте после прихотей и фантазий одного человека. Сам император проводил, безусловно, новую линию в римской политике. Но Нерон не был Гаем. Его интерпретация принципата была искаженной не вследствие психической неустойчивости, а в результате своеволия, незаинтересованности и неверного понимания политической опоры своего положения. Его увлекали сценические постановки, состязания колесниц, конкурсы певцов и архитектурная экстравагантность небывалого размаха и роскоши, выраженная в его Золотом доме в Риме. Подобные мероприятия ошеломляли толпы людей в Италии и Греции. Но реальное влияние оставалось в руках традиционного сенатского нобилитета, который считал поведение императора в лучшем случае недостойным, а в худшем — губительным и противоречащим интересам Рима. Мы позволяем источникам, написанным консервативными представителями высшего общества, ввести себя в заблуждение, если принимаем их представление о том, что Нерона повсеместно ненавидели. Его пышная щедрость в вопросах общественных игр и публичных зрелищ завоевала поддержку широких, отчасти аполитичных, масс и способствовала формированию того общественного мнения, которое пережило его смерть и впоследствии использовалось в кратком правлении бывшего наперсника Нерона — Отона. Через несколько десятков лет после самоубийства Нерона лже-Нерон появился в Восточной империи. [141] Его второе пришествие заставило трепетать сердца граждан. Даже в Риме его могила в родовой усыпальнице Домициев на холме Пиньо на виду Марсова поля весной и летом была убрана цветочными венками. Для человека, который упивался своей безбожностью, тайно насмехался над им же затеянным обожествлением Клавдия, презирал все культы, за исключением Великой матери (и несмотря на это, мочился на ее статую), такое признание означало своего рода бессмертие.

Оно также предполагало что-то вроде любви, которой так не хватает во всех повествованиях о жизни Нерона. Его отец умер, когда Нерону было три года. [142] Мать оставила его в Риме, в то время как сама страдала в ссылке. Его в стесненных обстоятельствах воспитывала тетка, Домиция Лепида, которую, по его словам, он почитал как мать, но позже отравил в ее старческом возрасте, чтобы завладеть ее поместьем в Байи. В доме Лепиды обучение Нерона доверили актеру и брадобрею, и это были неподобающие наставники для представителя императорского дома. Шестой цезарь Рима был более великим, чем можно было бы предположить исходя из его прошлого. Несмотря на акцент, который античные историки делают на его наследственности (Светоний дает читателям яркие примеры семейной испорченности: «тогда станет яснее, что насколько Нерон потерял добродетели своих предков, настолько же он сохранил их пороки, словно родовое наследство»), мы понимаем, что Нерон является как наследником семейных качеств, так и продуктом своего времени. Нерон обожал цитировать греческую пословицу, которую приводит Светоний: «Чего никто не слышит, того никто не ценит». И действительно, его жизнь со временем прибрела вызывающе расточительный характер. Расточительство и мотовство он считал признаком аристократа и восхищался Гаем Калигулой, который сумел промотать за малое время бережно собранное огромное наследство Тиберия. Последний из рода Юлиев-Клавдиев олицетворял слабости династии и своего поколения. С ним умерла большая часть культуры мятежных крайностей, бывших антидотом против векового республиканского самоограничения, когда законы, регулирующие расходы населения, учитывали даже количество драгоценностей, которые могла носить женщина.

Когда эти законы были оспорены, Нерон сыграл роль «владыки буянов» — властелина, ищущего острых ощущений, который возвысил удовольствие в ущерб принципам и сознательно ввел себя в заблуждение относительно того, что искусство может ничем не отличаться от жизни. «Удовольствие погасает в момент наибольшего восторга» [143] , — писал Сенека в трактате «О счастливой жизни». [144] Не имея интереса к философии (этот аспект обучения был отвергнут Агриппиной), Нерон пытался как можно дольше не допустить этого угасания. Периодически он превращал столицу империи в игровую площадку для наслаждений. В 64 году с помощью префекта претория Тигеллина этот император, который, по словам Светония, «твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного и хоть в чем-нибудь чистого», закатил пир, который превратил Марсово поле — бывший военный и тренировочный лагерь — в нечто среднее между гигантским борделем и пивной. В то время как Нерон резвился на задрапированном пурпуром плоту в центре пруда, примыкавшего к термам Агриппы, нагие проститутки разгуливали по берегу или тосковали в наспех сооруженных шатрах рядом с девственницами и знатными женщинами, собранными здесь для единственной цели — одной ночи свободного секса. В тавернах рекой лилось вино. За пальму первенства состязались похоть и пьянство — итогом был разврат, изнасилования и жестокие кровавые оргии. Сам Нерон на плоту, гребцами которого были распутные юноши, прошел обряд бракосочетания с бывшим рабом Пифагором, при этом император был в наряде невесты. [145] На берегу ссоры и драки закончились несколькими убийствами.

Это была разнузданная ночь развенчания авторитетов, в которой Нерон не учел возможности ответных действий и результат которой напомнил пародию на свадьбу Мессалины пятнадцатью годами ранее. Но если простой народ наслаждался этим бесстыдным потаканием первобытным инстинктам, то закоренелый консерватизм, все еще сохранившийся у меньшинства римских аристократов, отказался с ним мириться. Ошибка Нерона, как и Гая до него, заключалась в представлении, что он может пренебречь неискренними словоизлияниями о прошлом, которого не помнил. Не оправдывая свои действия перед сенатом и народом, он тем самым разоблачал лицемерие Августа. Однако пострадал именно он, а не память об Августе. Как покажет гражданская война, последовавшая за смертью Нерона, римляне еще не были готовы распроститься с фальсификациями, на которые пошел Август, чтобы лишить их свободы. Государству необходим император, этого требовала армия. Но это должен быть человек, чье общение с Римом не ограничивалось бы непристойными глупостями, а представляло собой продуктивный политический диалог, достаточно гибкий, чтобы сочетать интересы сторон для достижения общих целей.