Чтение онлайн

План был основан на хитроумном, но неестественном замысле — разрушении корабля. Его придумал Аникет — новый префект Мизенского флота и воспитатель Нерона в годы его отрочества. Непредсказуемость моря могла оправдать любые неблаговидные поступки, поэтому Нерон пригласил Агриппину присоединиться к нему в Байях на праздновании в честь Минервы. Он поселил мать на прекрасной вилле, у берега стоял на якоре отличавшийся нарядным убранством корабль. Тем вечером в собственном дворце он устроил великолепный, надолго затянувшийся ужин. Затем он проводил Агриппину до пристани, где она должна была сесть на корабль и вернуться домой. Ясная лунная ночь грозила разрушить план, но отступать было некуда. На безмятежно-спокойном море, отражающем миллионы звезд, произошел «несчастный случай». Тяжелые свинцовые плиты, специально установленные в потолке, обрушили каюту корабля. Были жертвы, но Агриппине удалось избежать смерти. Августу и ее служанку защитили высокие стенки ложа. Обе упали в море. Служанка по имени Ацеррония кричала, что она Агриппина, и просила о помощи. Матросы, подкупленные Нероном, насмерть забили ее веслами. А мать императора, «сохранявшая молчание и по этой причине неузнанная», поплыла к берегу. Ее спасла рыбацкая лодка, которая доставила ее на виллу, где миролюбие ее покинуло. Она все поняла.

Агриппина уведомила сына об ужасном «несчастном случае» и о своем спасении. Нерон уже знал, что мать выжила, и по этой причине был в панике. Он призвал для совета Сенеку и Бурра, но Аникет опять взял инициативу в свои руки. Когда прибыл посыльный от Агриппины, Нерон подбрасывает ему под ноги меч и тут же приказывает его арестовать по подозрению в покушении. Аникет в сопровождении нескольких человек отправился в дом Агриппины. Подойдя к нему, он разогнал собравшуюся толпу любопытных зевак, затем убил всех рабов, которые стояли между ним и спальней, в которой в полутьме ждала Агриппина с единственной служанкой. В мерцающем огне ламп горящий жаждой мести Аникет подошел к своей жертве. Служанка убежала, но Агриппина держалась твердо. «Я знаю, что мой сын ни при чем, — сказала она. — Он не отдавал приказа убить свою мать». Удар палкой по голове заставил ее замолчать. Потрясенная, но, по рассказу Тацита, оставаясь хозяйкой положения, осведомленная в том, как подобает умирать римлянам, она кладет руки на живот. Последними словами Агриппины были: «Поражай чрево!» Вслед за этим градом посыпались удары.

Нерон впервые в жизни увидел сон — дурной, зловещий сон: по словам Светония, беспокойной участью тирана является возмездие за грехи. Императору было двадцать два года. Его биографы ничего не говорят о раскаянии. Хотя совесть мучила Нерона так, что он призывал магов, пытаясь вызвать дух умершей и вымолить прощение, он не вымолвил ни единого слова сожаления. Когда, приблизительно в 64 году, Нерон впервые выступал на римской сцене, в его репертуар вошла песня, которую Светоний называет «Орест-матереубийца». В ней говорится об убийстве Клитемнестры ее сыном, Орестом. Факт ее исполнения свидетельствует о нормах морали того времени, а также о провале политики Сенеки и Бурра, которая заключалась в разделении нравственного публичного облика Нерона и его порочной личной жизни. Через год после убийства Агриппины появление на небе кометы было истолковано как предзнаменование смены правителя. (Была предложена кандидатура Рубеллия Плавта, потомка Тиберия, но Нерон потребовал его изгнания, а позже убил.) Возможно, античные авторы выдумали небесный феномен, чтобы подчеркнуть непригодность Нерона как принцепса и продемонстрировать, что в большой семье императора есть люди, способные его заменить. Если так, то время для этого еще не подошло. Власть Нерона все еще оставалась крепкой. Со смертью Агриппины, ожидающей своего увековечивания Генделем, он развелся с Октавией по надуманной причине супружеской измены и бесплодия. (Хотя десятилетний брак с Октавией не принес детей, очевидным объяснением была отнюдь не ее неспособность к зачатию. На помощь опять пришел Аникет, который подтвердил вымышленное обвинение в прелюбодеянии.) Нерон сослал ее на остров Пандатерию и здесь приказал убить. Затем он женился на Поппее. Император даровал ей титул «Августа», у них родилась девочка, которая вскоре умерла. Поппея тоже умерла в 65 году после выкидыша и нескольких внутренних кровотечений. Источники поддерживают версию, что в ее смерти, а также в выкидыше, виноват сам муж. Разгневавшись на Поппею, когда та стала упрекать его за позднее возвращение со скачек, Нерон несколько раз ударил ее ногой в живот. Его репутация позволяла сделать такое предположение.

Самой вероятной причиной смерти Бурра в 62 году был рак горла. Убив свою мать и брата, Нерон не мог надеяться избежать обвинения в отравлении. Префектами претория после Бурра стали Фений Руф совместно с Гаем Софонием Тигеллином. Фений Руф имел репутацию честного человека, эффективно справлявшегося с организаций поставок зерна в Рим. Тигеллин оказался доминантной фигурой, несмотря на… а возможно, благодаря значительной неприязни со стороны сената. После их назначения, утверждает Тацит, «благопристойность и порядочность стали цениться меньше… теперь Нерон прислушивался к бесчестным советникам», а Сенека попросил Нерона позволить удалиться от дел, предложив ему свое состояние. [153] Нерон отклонил и просьбу, и предложение, хотя заявление о нездоровье со стороны Сенеки было равнозначно отставке. Император стал более зависеть от Тигеллина, чем от прежнего наставника, а это был человек, чьи интересы, как и Нерона, сосредоточивались на невоздержанности в управлении государством. Изменение политического курса завершилось женитьбой принцепса на Поппее. Новая императрица имела склонность к великолепию и пышности: ее похороны вызывали ассоциацию с восточным понятием о божественной природе монарха, несвойственной ранним годам правления Нерона. В стиле управления империей Нероном можно распознать поворотный момент, он произошел в 62 году. Принцепс окончательно распрощался с прошлым. Это был год смертей Палланта и бывшего любовника Нерона — Дорифора. Обоих, по утверждению Тацита, приказал отравить император. Предзнаменованием возрождения судов по обвинению в оскорблении величия (предательстве) послужило изгнание человека по имени Авл Дидий Галл Фабриций Вейентон, написавшего остроумно-оскорбительную книгу, в которой он включил Нерона в число персонажей, подвергавшихся язвительным нападкам. В этом случае Вейентону удалось сохранить жизнь. Но настроение на Палатинском холме менялось не в лучшую для императора сторону. Сенат наблюдал за всем этим с беспокойством.

Несмотря на опасения Нерона, его въезд в Рим после смерти Агриппины был принят с восторгом. Для внимательного наблюдателя было очевидно, что это чувство не было ни всеобщим, ни глубоким. Светоний описывает спокойную реакцию на распространившиеся в городе пасквили. Преобладали настенные надписи, прямо обвиняющие императора в убийстве матери. Самое знаменитое событие в период принципата Нерона произошло в 64 году, оно продемонстрировало глубину двойственного отношения к императору спустя десять лет после его восшествия на престол.

Теплой лунной ночью в Риме разразился пожар. Он начался в кое-как сколоченных лавках и закусочных рядом с ипподромом Большого цирка. [154] Нерона в городе не было, он находился в приморском курорте Анции за тридцать пять миль, но поспешил обратно и успел или прочитать стихи о падении Трои, или посмотреть, как борются с огнем (категорически исключается лишь игра на кифаре). Его усилия, включавшие разрушение нескольких больших зернохранилищ, стоявших на пути огня, чтобы препятствовать его распространению, оказались безрезультатными. Вероятно, ветер разносил огонь, который в конце концов уничтожил десять из четырнадцати городских районов. В дыму и кружащейся копоти разлетались слухи. Находились люди, открыто кидавшие в дома горящие факелы, чтобы распространить пожар. Не исключено, что это делалось для прикрытия мародерства. Однако не исключено, что они действовали по приказу свыше. Виновным считали Нерона. Такое отношение вряд ли было вызвано народной любовью. «И вот Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами», — объясняет Тацит. [155] В данных обстоятельствах это был разумный отвлекающий маневр со стороны императора. Бедствия подобного масштаба традиционно считались зловещим и грозным доказательством гнева небесных сил. Когда остыли последние тлеющие угольки, Нерон излил молитвы Вулкану, Церере, Прозерпине и Юноне, а затем казнил христианских узников. Он скармливал их, одетых в звериные шкуры, диким животным. Христиан распинали на крестах или сжигали живьем. Это было действо, целиком рассчитанное на публику. Тем не менее слухи множились.

Расширяя пределы своего увлечения эффектными внешними формами, Нерон воспользовался уничтожением большей части Рима, чтобы реализовать программу перестройки города, которая предусматривала не только будущее недопущение подобных пожаров, но и в большей степени — визуальное восприятие. В городском пейзаже доминировал великолепный императорский дворец — Domus Aurea, или Золотой дом. Он простирался на недавно освобожденной, а также конфискованной территории от Эсквилинского холма на северо-западе через Оппиев, Целиев и Палатинский холмы до Большого цирка в юго-западной части Рима. [156] По словам Тацита, «Нерон построил себе дворец, вызывавший всеобщее изумление лугами, прудами, разбросанными, словно в сельском уединении, тут лесами, там пустошами, с которых открывались далекие виды». [157] Светоний описывает «пруд, подобный морю». Потрясающие размеры Золотого дома подчеркивались статуей самого Нерона, воздвигнутой в вестибюле нового дворца, — гигантское золотое подобие императора, поднимавшееся к римскому небу на тридцать шесть с половиной метров. В самом дворце залы были декорированы золотом, стены инкрустированы жемчугами и драгоценными камнями. Безразличный к гибели множества римлян, Нерон объявил, что теперь наконец он будет жить по-человечески. Марциал писал о дворце как о «надменном парке, лишившем бедных своих жилищ». [158] Издевательские излишества Золотого дома (хотя в будущем он будет предметом гордости для римлян) лишило Нерона хорошего мнения о нем, завоеванного разумной перестройкой Рима.

Все это могло сыграть свою роль, когда на следующий год все классы римского общества поддержали неудачный заговор против Нерона. Хотя источники расходятся во мнениях относительно личности мятежников, к заговору Пизона (главой которого, вероятно, мог быть Гай Кальпурний Пизон, внук Пизона, обвинявшегося в отравлении Германика) примкнули сенаторы, выдающиеся мыслители и солдаты преторианской гвардии (Дион Кассий упоминает Фения Руфа и Сенеку). Заговор, не отличающийся строгостью конспирации, по неосторожности выдал человек, который должен был нанести первый удар: Флавий Сцевин.

В своих ответных действиях Нерон игнорировал давние поучения Сенеки о том, что «жестокий и неумолимый гнев не приличествует царям», исчезла та умеренность, с которой он сносил настенные надписи и стихи. Он прибег к пыткам, чтобы выявить и уничтожить как можно больше заговорщиков. Тем самым он узнал неприятную для себя правду. Военный трибун Субрий Флав откровенно объяснил, почему он присоединился к мятежникам: «Я возненавидел тебя. Не было воина, превосходившего меня в преданности тебе, пока ты был достоин любви. Я любил тебя, надеясь, что ты станешь хорошим императором, я возненавидел тебя, потому что ты сделал то-то и то-то. Я не могу быть рабом возничего или кифареда». [159] Пизон же совершил самоубийство. Со смертью Фения Руфа в командовании преторианской гвардией появилась вакансия, которую занял стремящийся завоевать расположение императора Нимфидий Сабин. В конечном счете он оказал Нерону плохую услугу. Тем временем от лица принцепса Тигеллин нацелился на устранение будущих разногласий. Решено было принести в жертву сенаторов — иногда деспотически, но неизменно жестко. По слухам, причиной тому была алчность: Нерону нужны были деньги. Причиной опустошения императорской казны были отнюдь не общественные строительные работы. Разорением Рима грозила мечта о собственном величии — строительство Золотого дома.

Некоторым императорам деньги требовались, чтобы покрыть непомерные расходы на войну. Однако Нерон, по словам Светония, был другим: «Расширять и увеличивать державу у него не было ни охоты, ни надежды. Даже из Британии он подумывал вывести войска и не сделал этого лишь из стыда показаться завистником отцовской [Клавдия] славы». Полагаясь на преданность армии (наследие деда Германика), Нерон пренебрег визитом хотя бы в один периферийный легион. Вместо этого его политика управления провинциями заключалась в реакции на изменение обстановки. Крупные восстания вспыхнули в Британии (под началом Боудикки в 60 году), в 66 году — в Иудее, а в Парфии только талант Гнея Домиция Корбулона восстановил честь римлян после сокрушительного поражения Цезения Пета в 62 г. Слава этой победы стоила Корбулону жизни. Боясь популярности своего военачальника, Нерон в 67 году потребовал от него покончить с собой.

Победы, которых добивался Нерон, происходили не на полях сражений, награды, которые он ценил, не относились к военным трофеям. В 66 году император отпраздновал победу над Парфянским царством с небывалой щедростью. После этого он отправился из Рима в Грецию. В свое отсутствие он оставляет двоих вольноотпущенников, Гелия и Поликлита, вершить государственные дела. Это могло быть намеренным оскорблением сената. С собой император-эллинофил взял навыки в пении и состязании колесниц, которые практиковал в Риме как на публике, так и в частной жизни. Его усилия, которые дома, по утверждению Диона Кассия, вызывали смех, в Греции завоевали 1808 призов, среди них — приз на Олимпийских играх в скачках, где он вывалился из своей колесницы, но, несмотря на это, получил венок. Какой бы неприличной ни казалась «реальная политика» Греции, но она принесла свои плоды. Двадцать восьмого ноября 67 года Нерон освободил всю Грецию от римских налогов. «Другие правители тоже даровали свободу городам, — заявил он. — Но только Нерон подарил ее всей провинции». [160] Его возвращение в Рим приняло форму триумфа. В триумфальной колеснице Августа он проехал по улицам города, обрызганным ароматами. Ленты летали подобно конфетти. Соревнуясь с благовониями, в воздухе витали запахи жертвоприношений: по маршруту процессии в знак благодарения были выставлены жертвенные животные. Поверх пурпурной тоги Нерон надел накидку с рисунком из звезд, на голове нес олимпийский венок. Это был грандиозный спектакль, который, по версии Светония, объяснялся необходимостью народного одобрения: «…более всего его увлекала жажда успеха, и он ревновал ко всем, кто чем бы то ни было возбуждал внимание толпы». Такая мегаломания и театральность служили только для того, чтобы утвердить невозможность слияния традиционных римских нравов с чуждыми, антипатичными тенденциями.