Чтение онлайн

Император лишился популярности. Он настроил против себя сенат и отдалил народ, слишком долго находясь за пределами Рима. Его злодеяния были общеизвестны, список жертв (начиная с членов собственной семьи) — длинным и мучительным. Он промотал богатства империи, утратил лояльность как армии, так и Простого народа. Теперь ему не приносила пользы божественность Клавдия, великолепие Германика или далекая тень Августа. Весной 68 года высокорожденный наместник провинции, сторонник старомодных взглядов, заявил, что не подчиняется Нерону. Дион Кассий пишет, что после того, как Гальба предъявил свои права на трон, Нерон обнаружил, что покинут всеми. [161]

Прежде всего нужно сказать, что историк приукрасил ситуацию. Реакция императора на известия о восстании Гальбы была спокойной и безразличной — он не предпринял ничего. Выражением его презрения была инертность. Был ли он одурманен безучастностью, затерялся ли в субъективном мире своих греческих триумфов и поэтому не смог вернуться к делам Рима? По правде говоря, он очень долго отсутствовал. Нерон объявил себя единственным консулом, сроком на один год, не сознавая, что по иронии судьбы может найти убежище в остатках республиканского законодательства о должностных лицах. Он призвал легионы из Британии и Иллирика и хотел дополнить их численность моряками из Мизенского флота. К тому времени, как он предпринял решительные меры, было слишком поздно. Отчасти ему хотелось, чтобы так и случилось. Нерон намеревался бежать в Египет, но не осталось никого, кто мог бы его сопровождать. Преторианская гвардия перешла на сторону Гальбы, немалую роль в этом сыграл подкупленный Нимфидий Сабин. В Риме эпохи принципата утрата доверия преторианцев, возможно, означала непоправимую потерю. В саду виллы Ливии в Прима Порта, где лавровая веточка, полученная прежней Августой как предзнаменование и разросшаяся в рощу «так, что цезари для триумфов брали оттуда лавры», увядало посаженное Нероном дерево. Больше не будет лавровых корон для наследников Августа, не будет венков для потомков Юлиев или Клавдиев. Их дни ушли.

События торопили Нерона. Дворец, в который он наконец возвратился, стоял пустым. Так и должно было быть. В истории Светония фигура одинокого императора среди безлюдных покоев и отзывающихся эхом коридоров представляет собой образ разоблаченной тирании. Нерон бежал в дом вольноотпущенника в предместьях Рима. Спор входил в сопровождающий его немногочисленный отряд. Переодетый рабом Нерон мало напоминал молодого человека, который четырнадцать лет назад бродил ночью по улицам Рима в поисках дешевых развлечений. Беззаботная жизнь сделала его обрюзгшим и неуклюжим, прежняя привлекательность исчезла. Когда настал критический момент, слишком сильная самовлюбленность помешала ему покончить с собой.

Он плохо сыграл заключительную сцену, этот император, правление которого дошло до нас в виде последовательности ярких tableaux vivants — «живых картин». Раб направил его руку, вонзившую кинжал глубоко в шею: не исключено, что этот помощник сам нанес смертельный удар. В последние секунды вытаращенным глазам Нерона не дано было увидеть всю правду Он ушел в мир иной в состоянии самообольщения. «Какой великий артист погибает!» — выдохнул он. Благодаря публичному характеру должности правителя свидетели записали его последние минуты. Во всяком случае, у него хватило ума не спрашивать Августа, насколько хорошо он сыграл свою роль в комедии жизни.

Гальба был стариком, бездетным вдовцом, среднего роста, с крючковатым носом, совершенно лысый, страдающий подагрой «до того, что он не мог ни носить подолгу башмак, ни читать или просто держать книгу». Этому аристократичному сыну горбатого карлика шел семьдесят третий год, но он был не способен противиться ни примитивным желаниям, ни дурным советникам. Можно сказать, что Гальбу одолевали возрастные слабости, но не слабость духа. Его семимесячное правление началось за день до смерти Нерона в июне 68 года. Он достаточно сурово отнесся к наследию своего предшественника.

В этот год беспорядков (Нерон мертв, популярность Веспасиана еще далека) была раскрыта тайна империи. Это высокопарное заявление сделал Тацит: «Императором можно стать не только в Риме» (при правильно используемой поддержке легионов и волне народного недовольства взятки нужным людям, тактичное обхаживание сената — об этих условиях Тацит забыл упомянуть). В водовороте падения Нерона были и другие откровения, а именно: принципат не был игрушкой для стариков, как и не был он приспособлен к старомодным имперским идеям, хотя это станет ясно позже. «Что вы делаете, соратники? Я ваш, и вы мои!» — это лишь одна версия последних слов умирающего Гальбы. Но он был не прав. Гальба не принадлежал солдатам, как и они ему. Возможно, он был энергичен умом, как настаивает Дион Кассий, возможно, был отмечен для величия самим Августом, как утверждает Светоний, но его политический инстинкт был ненадежен. В момент избрания и шумных одобрений он отказался платить легионерам денежные подарки, и в результате они остались лояльны памяти щедрых потомков Августа. Скаредный, суровый и прямодушный Гальба остался стариком-узурпатором.

Как он посеял, так со временем и пожал. Неважно, что его правление было предсказано за двести лет до этого: предзнаменования не могут заменить доспехи, а голову Гальбе отсекут те, кто никогда не интересовался мистикой. Вероятно, недостатком Гальбы было то, что в период новых перемен и в свете раскрытой Тацитом «тайны» он остался в каждом важном аспекте типичным творением Рима: его мысленный ландшафт простирался не дальше родного города. Он верил в республиканские ценности. Его добродетели были такими же строгими и бескомпромиссными, как и республиканские взгляды, что отражалось в его скульптурных портретах: патрицианская отчужденность и героическая надменность, впалые щеки, нахмуренные брови, неодобрительно поджатые губы — олицетворение повернутого вспять времени и осуждения популистской лживости. Но Республика умерла (один из прямых родственников Гальбы, выступавший против Юлия Цезаря, примкнул к заговору Брута и Кассия и был за это наказан), а идеализированная привлекательность Августа и его преемников больше соответствовала патернализму, лежавшему в основании принципата. Тацит лаконично подвел итог: «Ему повредили излишняя суровость и несгибаемая, в духе предков, твердость характера, ценить которые мы уже не умеем». [162]

Гальбе Светония на протяжении всей его долгой жизни сопутствуют предзнаменования, что не должно нас удивлять. В самый дерзновенный момент, покидая спокойную должность наместника провинции ради вооруженного заговора, он видит ожеребившегося мула. Тем самым возвещалось о будущем правлении Гальбы (как раньше предсказывал его дед), поэтому стало невозможно ни повернуть назад, ни сопротивляться. Это был своего рода природный феномен, бросающий вызов здравому смыслу, явление, которое римляне любили считать альтернативой ясновидению. В этой зарисовке Светония чудо превращения бесплодного в плодородное кажется противоречащим ауре суровости, которая ощущается в образе Гальбы. Историк подсказывает, что мы ошибаемся, когда считаем его таковым — старым и увядшим до бесчувственности, хотя его собственное поведение как императора вынуждает согласиться с этой оценкой. Аппетит Гальбы, замечает Светоний, был отменным. «Ел он, говорят, очень много, и зимой начинал закусывать еще до света» (поскольку возраст не мешал ему рано вставать и долгими днями трудиться на службе у Рима). Впечатляли и его сексуальные аппетиты, удивительные для человека, который не мог долго носить сапоги на распухших из-за подагры ногах. Его гомосексуальность нарушала римское табу: «Похоть он испытывал больше к мужчинам, притом к взрослым и крепким», а не к юнцам, которые традиционно были добычей престарелых римлян. Светоний приводит единственный, поразительный пример. Новости о том, что сенат одобрил восхождение Гальбы, принес его вольноотпущенник и любовник (а также бывший узник Нерона) Икел. Охваченный радостным волнением старый солдафон «…тотчас попросил его приготовиться к объятиям, а потом увел». За это унижение Икел был награжден всадническим достоинством.

Тем не менее аппетиты Гальбы, в отличие от запросов предшественников, не были всепоглощающими или неумеренными. Его отношение к Икелу никак не напоминает реакцию на домогательства Агриппины Младшей тридцатью годами ранее. Эта честолюбивая мегера имела виды на Гальбу, когда тот был женат на Эмилии Лепиде (вероятно, после того, как Клавдий пожаловал ему завещанные императрицей Ливией пятьдесят миллионов сестерциев, которые не выплатили ни Тиберий, ни Гай Калигула). [163] Гальба не только устоял перед заигрываниями будущей императрицы, но и не вмешался, когда «мать Лепиды в собрании матрон однажды изругала ее и даже ударила» за беззастенчивость. Учитывая злопамятность Агриппины, этот грубоватый эпизод может объяснять относительное затишье в карьере Гальбы в течение второй половины правления Клавдия, а также отношение военачальника к Нерону, сыну Агриппины.

Снисходительный только с близкими друзьями и вольноотпущенниками, грозный по манере поведения, Гальба превозносил старомодную дисциплину. Если бы он только мог мобилизовать для своего дела призрак духа солдатского товарищества! Но он всегда был военачальником и никогда — солдатом. Гальбе не нравилось кровопролитие, однако он не скупился на смертельные приговоры, он не прибегал к пыткам, но тем не менее убивал. Однажды солдат в походе воспользовался недостатком продовольствия, чтобы продать свой паек за грабительскую цену. Гальба запретил кормить виновного, когда он останется без хлеба. Когда провизия подошла к концу, этот солдат умер от голода. В другой раз он отрубил руки бесчестному ростовщику [164] и прибил их к его прилавку. Зловещей была сама бесчувственность его власти. Осечку дали даже уроки, полученные от Августа: предпочтение простого образа жизни и ностальгические славословия по поводу Республики. В случае Гальбы отсутствие действий, рассчитанных на внешний эффект, отказ от роскошной одежды, подобающей императору, укрепляли его репутацию посредственности. Республиканские порядки, которые он стремился установить с воинственной энергией, и в которых простой римлянин был всего лишь винтиком в машине, привели к истощению хлеба и нехватке зрелищ. Он не терпел роскоши и расточительности Нерона, экстравагантных театральных представлений, ночей, когда улицы Рима наполнялись жаждой наслаждений, хотя, будучи молодым человеком, отличился, исполняя обязанности претора, показав на Флоралиях невиданное дотоле зрелище: слонов-канатоходцев. Вкус к причудам оказался недолговечным. Поэтому неудивительны слова Светония: «Всем этим он вызвал почти поголовное недовольство во всех сословиях». Такое быстрое падение заняло семь месяцев, два из которых он провел в Риме.

Как и его литературный протагонист, Гальба из исторических источников сам сеет семена собственного краха: развитие сюжета заключено в его характере. Историки традиционно приписывают ему три ошибки: жестокая чистка армии, отказ выплачивать легионерам денежные подарки и неверный выбор преемника. Каждая ошибка коренится в чертах его характера: любовь к дисциплине, деньгам и благородное происхождение. В сочетании они не завоевали Гальбе приверженцев и стоили ему репутации и жизни. По сравнению со своими предшественниками этот император сидел на троне, не имеющем опоры, установленном на хрупком консенсусе в момент кризиса. Он не был способен даже в самом начале объединить все фракции (германские легионы, как мы увидим, весьма неохотно предложили ему поддержку). Падение Нерона произошло — несмотря на принадлежность к семье Юлиев-Клавдиев. Следовательно, Гальба, у которого отсутствовали официальные права на престол, мог потерпеть крушение еще легче.