Чтение онлайн

Трусливо достав из чемодана чудом уцелевшую от свадьбы бутылку, я молча отдал ее за свободу и чинно отправился с молодой в музей – смотреть Чюрлёниса.

ГВЕЛЬФЫ И ГИББЕЛИНЫ

Уж лучше Сталин, чем Буш!

– Который? – заинтересовался я.

– Любой, – легко ответила Эллен, ловко уворачиваясь от мужа, пытавшегося отнять у нее стакан.

Для американцев пара была странная. Билл служил адвокатом для дезертиров, говорил по–японски и собирал грибы(!). Эллен предпочитала неразбавленное, числилась в предках второго президента и ненавидела всех последующих. В свободное время она издавала книги о преступлениях американского правительства.

Мы подружились на пикнике в День Независимости. Свой национальный праздник они отмечали, как мы – Первое мая: потешаясь над властью. Здесь были актеры и музыканты, евреи и арабы, вегетарианцы и лесбиянки. Здесь не было военных и республиканцев, охотников и скорняков. И еще здесь не было ни одного американского флажка, хотя левые в Америке считают себя не меньшими патриотами, чем правые.

Они искренне любят родину, и делают все, чтобы ей насолить. Короче – наши люди.

С американскими диссидентами мне проще найти общий язык, потому что они не отличаются от русских – та же смесь задора, угара и паранойи. Вопреки очевидному, это – чрезвычайно оптимистическое мировоззрение: защищая от хаоса, оно позволяет всегда найти виноватого и никогда не скучать. Надо сказать, что фанатичная любовь к свободе делает и первых и вторых нетерпимыми к третьим – инакомыслящим. В этой среде понимают только своих, потому что других тут и не бывает.

– Не стоит, – говорил Довлатов друзьям, – жаловаться на то, что они нас не пускают в литературу. Мы бы их не пустили в трамвай.

Я ведь и сам был таким. В юности мне не приходило в голову, что генералы владеют членораздельной речью. Серый шлейф власти покрывал все ее неблизкие окрестности, вызывая безусловную реакцию. То, что нравилось начальству, автоматически исключалось из сферы моих интересов. Одержимый беззаботным безумием, я не читал Толстого, не слушал Чайковского и не смотрел Репина, считая их тайными агентами политбюро. У меня не было пионерского детства, и я до сих пор не знаю, как назвать по–русски самку октябренка.

Казалось бы, мне самое место среди американских ястребов, которые разделяли все мои взгляды на коммунизм, кроме крайних. Именно это обычно и происходит с русскими в Америке. Например – с моим отцом.

В России, давя отвращение, он вешал на стены репродукцию Джексона Поллака, неаккуратно (такому – все сойдет) вырезанную маникюрными ножницами из журнала «Польша». В Америке на первые деньги отец с облегчением купил звездно–полосатый стяг и клетчатые штаны. Портрет Рейгана ему достался даром – его прислали товарищи по партии.

Мы с ним даже не спорили. Мои противоестественные убеждения отец считал хронической болезнью вроде язвы, только – социальной.

– Уж лучше Сталин, – говорил он, когда я голосовал за демократа Дукакиса.

– …или Брежнев, – добавлял он, когда Клинтон с моей помощью стал президентом.

Имя Путина отец не произносил всуе, уважая любую власть, кроме беззубой.

Мне тоже обидно, что в семье не без урода, но я ничего не могу с собой поделать. Мои политические взгляды определяют те же фрондерские импульсы, что и в молодости. Поставленный перед выбором, я всегда отдаю предпочтение тому, что лично меня, в сущности, не касается – вроде войны или гомосексуальных браков. Что не мешает мне обладать непоколебимой уверенностью в своей правоте.

Скажем, право на ношение оружия мне представляется глупым, а право на аборты – бесспорным. Смертную казнь я бы отменил, а образование бы оставил. Я понимаю Бога в церкви, но не в политике. Экология мне кажется важнее цен на бензин. И я с подозрением отношусь к каждому человеку с флагом, даже если он живет в Белом доме.

В этом стандартном, как комплексный обед в заводской столовой, либеральном меню нет ничего такого, чего бы я не мог обосновать рассудком. Но, честно говоря, делать это мне незачем. Не разум, а инстинкт подбивает меня выбирать из двух зол наименее популярное.

Возможно, это – врожденное, и гвельфы никогда не простят гибеллинов. Ведь партий, как полушарий головного мозга, всегда две: одна – за, другая – против.

– Даже у людоедов, – думаю я, глядя на моего друга Пахомова, – есть правое крыло.

С годами, однако, мои политические инстинкты стираются, как зубы, и я становлюсь консерватором. Если еще не в политике, то уже в эстетике.

– В Лондоне, – читал я как–то жене в газете, – сгорел ангар с шедеврами модных британских художников, включая того, что с успехом выставлял расчлененную корову.

– Ой, драма, – съязвила жена, и я не нашел в себе сил ее одернуть.