Чтение онлайн

Раньше было хуже. Дело в том, что эмигрантские авторы часто бывают пуристами. Боясь выдать себя среди соотечественников, они иногда чересчур стараются, как это случилось с Набоковым. В его «Даре», скажем, машины заправляются на «бензопое», а красавицы проносятся с «легким девичьим топотом». Зная об этом, я, готовясь к первому после 13–летнего перерыва визиту в Москву, учил расцветший без меня язык старательней американского шпиона. Вооружившись самодельным разговорником, из которого можно было узнать, что такое «прибамба–сы», как застегиваться «на ежика» и кому мешают «шнурки в стакане», я без страха окунулся в родную речь и был тут же наказан за самомнение. Уже в аэропорту меня ждал плакат, упоминающий Растаможку и Обезличку.

– Если добавить к этой паре Чебурашку, – робко поделился я догадкой с встречающими, – можно снять постмодернистский мультфильм «Три сестры».

– Сразу видно, чему вас, дураков, в Америке учат, – ласково сказали друзья, махнув на меня рукой.

Оставшись без переводчиков, я сам постигал азы новой речи. Пересыпанная чужими терминами, она напоминала указы Петра Первого, читать которого труднее, чем Ивана Грозного. В обоих случаях радикальная реальность требовала новых слов, и их щедро вводили, беря где попало.

Но сегодня вскормленные плодами просвещения популярные авторы уже говорят на языке не деловом, а модном. Простодушно испещряя иностранными словами страницы якобы русских журналов («Яхтинг»), они чувствуют себя гражданами мира, не покидая Бульварного кольца. Английский – тавро избранности, знак принадлежности к тем, кто его понимает, помогающий отгородиться от тех, кому этого не дано.

В описанную Толстым эпоху таких было сорок тысяч, да и сейчас вряд ли больше. Однако именно в этой среде, наконец, рождается завещанный нам Ломоносовым «средний штиль» – свободный язык непринужденного дружеского общения.

Странно только, что этот язык – английский.

МОЯ ЖИЗНЬ СРЕДИ ШПИОНОВ

Не все знают, что Ельцин умер в 1998–ом году. Вернее, этого не знал никто, кроме Центрального разведывательного управления, сообщившего эту немаловажную весть Клинтону накануне его визита в Москву. Боясь попасть впросак, один президент потребовал заранее предъявить другого. Живого Ельцина представили американскому послу, и инцидент, как говорил Маяковский, был «испер–чен».

Я вместе с остальной – штатской – Америкой узнал об этом только тогда, когда страна с азартом принялась решать, что ей делать со своей разведкой, ошибающейся чаще синоптиков. Не могу сказать, что новость потрясла меня до глубины души – она задела только ее краешек.

Дело в том, что я догадывался, чего ждать от спецслужб, потому что уже встречался с ними в непринужденной домашней обстановке. Двое загорелых парней пришли пополудни на заре моей американской жизни. Приветливо представившись, тот, что постарше, спросил, с какой стороны я знаю Довлатова.

– С хорошей! – начал я, развивая ответ в литературоведческом направлении.

Второй, соскучившись на метафорах, не отрывался от телевизора, где, к моему стыду, резвились Том и Джерри. В конце концов, агент не выдержал и попросил сделать погромче его (и мой) любимый мультфильм.

Расстались мы друзьями. А недоумению моему положил конец эмигрант–старожил, объяснивший визит происками конкурентов, которым не давал покоя наш «Новый американец».

– Впрочем, – добавил он, – это был относительно бескорыстный поступок. Раньше русским американцам платили по сто долларов за донос. Когда бумаг накопилось слишком много даже для сенатора Маккарти, гонорар сократили вдвое. Но бюджету мера не помогла, потому что число доносов тоже удвоилось. Наши, – заключил добряк с ностальгической улыбкой, – всюду одинаковы.

Простота арифметики поколебала мою веру в тайную войну, уважение к которой питали фильмы про Джеймса Бонда. Реальность ведь куда более фантастична, чем ему казалось.

Могущество американской разведки, скажем, опиралось на дотошный анализ печатной информации. Правду из советских газет вымогали приемами, которые и не снились тюремщикам Абу–Грейб. Отточенная десятилетиями методика помогала аналитикам ЦРУ высчитать процент невыполнения плана до третьего знака после запятой. Беда в том, что отечественная промышленность обходилась мнимыми числами.

Первого числа каждого месяца Рижский завод микроавтобусов, который я студентом оберегал от пожара, получал премиальные. При этом на все стадо машин приходилось два карбюратора. Их переставляли с одного автобуса на другой, пока приемная комиссия играла в шахматы.

Неудивительно, что победу в «холодной войне», которая обошлась Америке в лишний триллион долларов, предсказал один Солженицын.

О том, что и с этой войной не все в порядке, я догадался с ее первого дня, когда операцию по освобождению Афганистана от талибов в Вашингтоне назвали нарядно – «Крестовым походом». Это все равно, что дать миротворческой акции кодовое название «Варфоломеевская ночь».

День спустя «крестоносцев» отменили, но сомнения в мудрости компетентных органов остались. Им мешает противоречивая природа информации: чем ее больше, тем труднее найти нужное.

– Лишнее – враг необходимого, – говорил Ницше, но мы ему не верили.

Ведь мы привыкли не доверять любой секретной полиции, считая ее чересчур могущественной. В этом ее сила. Власть кормится нашей подспудной уверенностью: в этом безвыходном мире есть хоть кто–то, кто все знает. У него большая голова и длинные руки – смесь осьминога с Андроповым.

За это мы не любим органы.

За это мы их боимся.

За это мы их уважаем.

Сложнее всего справиться с мыслью о том, что они не умнее нас. Себя–то мы знаем.

Медовый месяц меня угораздило провести в соседнем Каунасе сразу после студенческих волнений, о которых я, занятый другим, узнал лишь тогда, когда в гостиничный номер вошел без стука небритый мужчина в тренировочных штанах со штрипками.

– Душ не работает, – сурово сказал я ему, приняв за водопроводчика.

– И телефон, – зловеще добавил он, видимо, на тот случай, если я решусь позвонить в ООН.

После чего вошедший показал красную книжечку, неотличимую, кстати сказать, от той, что мне выдали в пожарном депо вышеупомянутого завода, и стал задавать в высшей степени туманные вопросы.

Воспитанный в нормальной диссидентской семье, я еще пионером готовился к этому моменту. Выпрямившись, как академик Сахаров, я приготовился к бою, но вести его по давно вызубренным правилам мне мешал синтаксис – его отсутствие. Считая «бля» союзом, мой собеседник не справлялся с грамматикой, и я решительно его не понимал, пока меня не осенило: он хочет того же, чего и я – опохмелиться.