Чтение онлайн

Ма сидела с убитым видом. Пыталась подложить ему кусочек повкуснее, расспросить, не случилось ли что на работе. Но на работе у Севы все было прекрасно, к отбивной он едва притронулся («На вкус, как бумага»), зато два раза исправил мамины ошибки в датском. «Катюша, как ты не можешь запомнить, это называется не «flodesovs», а «flodesovs»![1] Последней каплей в том ведре холодного говна, которое вылил на мать Себастиан, стала крошка, присохшая к десертной ложечке. Ложечка, конечно, была мытая в той самой навороченной посудомойке, которая пряталась за одной из зеркальных панелей в кухне. И отчим это прекрасно знал. Вот только, увидев пятнышко, он аккуратно положил ложку на стол, поблагодарил за еду и вышел из-за стола, оставив на тарелке нетронутый шоколадный мусс. Его, кстати, ма специально для Севы готовила, потому что я такое не жру.

Убирал со стола я сам, потому что мать всхипывала в кухне, загружая посудомойку. Я пытался ее утешить, говорил, что она ничего такого не сделала, это Себастиан сволочь. Но она только наорала на меня шепотом: мол, они взрослые, и сами разберутся, а я чтоб не лез и не смел такое про Севочку говорить. А не то она сама меня ремнем выпорет.

Лежа в постели, я почти надеялся, что отчим придет и позовет меня на башню. Ведь это я во всем виноват! Это я нарушил условия сотрудничества. Это я вывел его из себя. Он сам так сказал, точнее, простонал мне в ухо той ночью, вбивая меня в диван и не смущаясь тем, что он белый: «Ты сам сделал это с собой! Я ведь предупреждал тебя, Джек! Я ведь предупреждааааал!» Про то, что мои выверты отольются матери, отчим тоже предупреждал. Просто я надеялся, что ему будет достаточно меня. Оказалось – нет.

Может, если он сегодня придет, я смогу загладить свою вину? Смогу уговорить его не обижать больше мать? Но он не приходил.

Под конец я провалился в сон, в котором были какие-то запутанные коридоры, белые двери, которые захлопывались, когда я проходил мимо. Иногда, если я шел достоточно быстро, то успевал увидеть за ними нагие сплетающиеся тела, но не мог определить, были ли то женщины, мужчины, или молча пожирающие друг друга зомби. Поэтому, когда мои уши резанул крик, сначала я подумал, что это часть моего сна. Полежал немного с открытыми глазами, успокаивая дыхание, и тут опять: стоны. Стоны, переходящие в тонкий надрывный крик.

Я вскочил на кровати. В зеркале напротив метнулось бледное привидение. «Это с башни!» - мелькнула первая мысль. Но я сразу сообразил, что даже если бы отчим и затащил туда кого-то, кроме меня, то из-за звукоизоляции навряд ли я бы что-то услышал. Крик повторился снова, и у меня все волоски на теле встали дыбом. Голос был женский.

– Мама! – вырвалось у меня. Я выскочил за дверь и бросился к родительской спальне. Закрытые белые двери проносились мимо – замедленно, как во сне или в кино. Толстый серый ковер заглушал шаги. Я дернул за красивую резную ручку. Заперто! Дернул еще:

– Мама!

Изнутри не доносилось ни звука. Будто мне все почудилось. Будто кошмар все еще продолжался.

– Мама, с тобой все в порядке? – заорал я по-русски, колотя в дверь кулаком. – Я слышал, как ты кричала! Что он делает с тобой, этот урод?!

Я выждал чутка, прислушиваясь, но внутри по-прежнему было тихо. Странно тихо. Ведь если мать с отчимом спали, я давно должен был их разбудить!

– Откройте дверь! – перешел я на датский, вбивая в дерево кулак так, что костяшки рассадил. – Откройте, или я ее выломаю! – мелькнула мысль сгонять за топором. Это подействовало в прошлый раз, должно сработать и в этот. Только вот топор хранится в подсобке с садовыми инструментами. Пока я туда да обратно, Сева маму на котлеты разделать успеет, а потом скажет, что так и было, адвокат гребаный!

Внезапно дверь распахнулась, так что мой занесенный кулак чуть не врезал матери по носу.

– Женька, ты чего? – пробормотала она, придерживая одной рукой створку, а другой – полы шелкового халата. Севин подарок. – С ума сошел? Ночь на дворе, все спят, а ты тут дебош устроил!

За ее плечом я различил отчима, вальяжно развалившегося на подушках: на морде превосходство и ледяное торжество. На руке, что поверх одеяла, длинные припухшие царапины – это я его оприходовал. Интересно, как он их матери объяснил? Смотрит такой на меня, а глаза говорят: «Ну и что, малыш Джек, ты мне сделаешь?»

– Ма, - перехожу снова на русский, - ты кричала, стонала. Я слышал! Что этот гад с тобой вытворяет?

Она взгляд отводит и халатик запахивает крепче:

– Да тебе приснилось все, Жень!

– Не приснилось! – я уже почти ору. – Я же не псих! Я слышал, он делал тебе больно.

– Что происходит, Катюша? – это отчим подал голос с кровати. Меня намеренно игнорирует.

– Ничего, Севочка.

Мать подняла на меня припухшие глаза, усмехнулась как-то странно:

– Просто Джек услышал кое-что, и неправильно это понял. А сейчас он пойдет в свою комнату и больше нас беспокоить не будет. Ведь он уже большой мальчик, должен такие вещи понимать, - и закрыла дверь прямо перед моим носом.

Ключ повернулся в замке, а я так и остался стоять, как оплеванный. Джек! Ма назвала меня Джеком! Она никогда так раньше не делала. Даже в школе на собраниях, даже в коммуне! И еще. Когда она уже закрывала дверь, я заметил кое-что. Капельку крови. Одну маленькую капельку. На голени, на внутренней ее стороне.

Постоял еще под дверью. Послушал. Ничего такого: шорохи, тихие голоса, тишина. Я побрел назад по коридору. Может, к маме просто «красные пришли», как говаривал когда-то Бо? Да, а может, Сева что-то сделал с ней. Что-то такое, чего не делал даже со мной. Может, и сейчас он с ней это делает, а мама терпит и молчит. Терпит, потому что любит его. Молчит, потому что меня пугать не хочет.

Я зашел к себе в комнату, кинулся на постель и забился в угол, за подушки. Сжался там в комок, слушаю тишину. Это все я. Я сам это сделал. Я один виноват. Значит, я и должен это исправить. Себастиан на меня зол? Ладно. Значит, надо задобрить его. Убедить в том, что я все понял. Что больше так не буду. Что я буду... буду таким, каким он хочет меня видеть. Только бы ма больше не кричала так. Господи, только бы эта капелька крови оказалась единственной!

Следующее утро было совершенно обычным. Когда я встал, Себастиан уже уехал. Мать накормила меня завтраком и поела сама – ей нужно было успеть на автобус, чтобы ехать на курсы. Я сделал последнюю попытку – последнюю, на которую у меня хватило мужества.

– Мам, - я отставил в сторону почти нетронутый стакан сока. – Давай уедем, а?

– Ты о чем? – она торопливо мазала бутерброды, которые должна была взять с собой на занятия.

– Ну, уедем из этого дома. Насовсем.

Она рассмеялась удивленно и положила на хлеб ветчину:

– Где же мы тогда будем жить? Да и Сева никогда дом не бросит – он же здесь вырос.

– Я не про то, - я провел пальцем по разбитым костяшкам, словно чтобы убедиться в реальности того, что случилось ночью. – Мы без Себастиана уедем.

Она вскинула на меня глаза – в одной руке нож, в другой печеночный паштет:

– Жень, ты что? Как это – без Себастиана?

– Да так, - я сильней надавил на ранки. – Давай сумки соберем и на автобус. Да даже без сумок можно. Только денег возьми немного. На первое время.

Паштет плюхнулся на стол.

– Жень, - тихо и зло выговорила мать. – Ты в своем уме? Ты что, предлагаешь мне мужа бросить?

Я кивнул. Мои ногти под столом впились в едва поджившие костяшки.

– Но почему? – она положила нож на стол, оперлась на него тяжело, не сводя с меня пристального взгляда.