Чтение онлайн

Но невозможно закрыть глаза на серьезные ошибки. Даже Эйзенхауэр, который проводил сдержанную политику, как и любой современный президент, с неохотой занимался проблемой Джо Маккарти, плохо решал вопрос о гражданских правах и, благодаря своему упорному консерватизму в экономике, способствовал созданию условий, которые сделали возможной победу Кеннеди (которую Айк с уверенностью рассматривал как несчастье). Президенты — это люди, а президентство — пост, где многое значит личность, и еще никто не изобрел средства, которое надежно защитит должность от самой себя. Тщательно разработанная система совета национальной безопасности Эйзенхауэра не спасла его от неприятности с У-2, неформальные приемы Кеннеди не предотвратили Бей-оф-Пигз, и гораздо более официальные действия Линдона Джонсона не уберегли его или страну от направления американской армии в Южный Вьетнам. Это не особенно удивляет: в каждом случае президент налаживает систему, с которой он чувствует себя удобно, систему, которая, как он считает, даст ему возможность управлять наиболее эффективно и сформулировать такую политику правительства Соединенных Штатов, которую он сочтет наиболее подходящей. В ней реализуются его достоинства, но неизбежно, так как он лично к этому причастен, на системе также отражаются и его недостатки. Практически только президент может осознать свои ошибки и исправить их. Следовательно, важно, чтобы он мог быстро учиться и у него было бы на чем учиться.

Если все это действительно так, то катастрофа Бей-оф-Пигз воистину была самой лучшей возможностью, когда-либо предоставившейся президенту Кеннеди. Он сам нес ответственность за эту путаницу и осознавал это, и поэтому первое, что он себе пообещал, было не повторять ошибок в будущих критических ситуациях (он решил, что наихудшим было то, что он задавал недостаточно много вопросов). Но некоторых важных уроков он все же не извлек, например, теперь кажется довольно очевидным, что продолжать попытки свергнуть правительство Кастро было как неверно, так и повторно обречено на поражение. Он не всегда достигал успеха, пытаясь улучшить процедуры принятия решений. Но в целом афоризм Бобби Кеннеди был верен.

Инцидент причинил на удивление мало вреда отношениям между президентом и гражданами: как ничто другое, это сделало его более популярным, чем когда-либо, чего он искренне не мог понять и был этим немного насторожен. Увидев результаты опроса общественного мнения, которые утверждали, что его поддерживает 82 % населения, он сказал: «Так же, как это было и с Эйзенхауэром. Чем хуже я веду дела, тем популярнее становлюсь» [97] . Левые провели против него демонстрации в стране и за рубежом. Но союзные Америке правительства, обрадованные тем, что эпизод закончился так быстро, выступили в его поддержку. Только в одной стране это обернулось серьезным ущербом — в Советском Союзе. К несчастью, как заметил Артур Шлезингер-мл., именно это было самым сложным испытанием — «способность Кеннеди иметь дело не с Фиделем Кастро, а с Н. С. Хрущевым» [98] .

Постоянное утверждение Кеннеди о том, что в 1961 году Соединенные Штаты столкнутся с большой опасностью, обрело действительность в состоянии русско-американских отношений. Советский Союз продемонстрировал свои технологические достижения, создав атомную и водородную бомбы, запустив «Спутник» (весной 1961 года в космос отправился также первый человек — Юрий Гагарин). Он грубо, но успешно подавил выступления в Берлине и Венгрии в ближайшие годы, прошедшие после смерти Сталина: вновь утвердилась его гегемония в Восточной Европе. Его официальная статистика показывала, что уровень экономического роста в Союзе был выше, чем в Соединенных Штатах; лишь немногие понимали, что эта официальная статистика ничего не стоит. Хрущев, который так поспешно сменил Сталина на его посту, наконец обрел могущественное влияние в 1957 году. Он немедленно продемонстрировал, что Советский Союз, наконец, обладает большей уверенностью и силами, чтобы рискнуть бросить вызов Западу по поводу статуса Берлина и Восточной Германии. В 1956 году он грозил подписать односторонний мирный договор с Германский Демократической Республикой, как она тогда называлась, и тем самым (как он утверждал) ликвидировать право западных союзников на их продолжавшееся присутствие в Берлине и гарантию свободы западноберлинцев. Запад был непоколебим, и Хрущев не осуществил своих угроз, но тучи над Берлином все еще не развеялись, когда Эйзенхауэра сменил Кеннеди, и пожар мог вспыхнуть в любой момент. Хрущев начал разрабатывать план на тот случай, если опять произойдет Бей-оф-Пигз. Эта катастрофа, когда она случилась, дала ему повод думать, что его могут счесть слабаком, и он не упустил открывшуюся перед ним возможность.

В некоторых отношениях перед Хрущевым, как и перед Кеннеди, встала та же дилемма. Кеннеди, для того, чтобы быть избранным, и Хрущев, чтобы сохранить власть, были схожи в стремлении продемонстрировать свою приверженность идее наращивания международной мощи обеих стран: никто не желал инцидентов за рубежом, которые бы отвлекли их от проведения программ в их собственных странах. Но это требовало времени на создание обычного фундамента, который бы стал ощутим. Хрущев был очень индивидуалистичен и вспыльчив. Его громко провозглашаемая вера в достижения и обещание построить коммунистическую систему, которые очень насторожили американское общественное мнение, были весьма искренни, но сочетались с горьким осознанием слабости Советов как в военной, так и в экономической областях. Его напыщенность была, проще всего, попыткой скрыть слабость от мира, но не намеревалась замалчивать оппозиционность Советского Союза. Он надеялся на ослабление напряжения в отношениях с Западом отчасти ради самого ослабления, отчасти потому, что связи с маоистским Китаем становились все более затруднительны; но он не мог прибегнуть к средствам дипломатии договоров из-за страха перед старой сталинской гвардией и коммунистическими лидерами других стран, которые могли подумать, что он проявляет слабость перед капиталистическим миром. Он излучал чисто человеческое обаяние, которое многих с Запада располагало к себе, но также мог вести себя как упрямый шумливый хулиган. Он мог быть искренним, но и приврать к случаю без тени стыда. Он считал, что Запад понять трудно, имея чрезвычайно малый опыт общения с ним: смесь провинциализма и догматичной идеологии делала его слепым по отношению ко многим реальностям капитализма. До последнего дня он не верил в то, что их однажды ставшие знаменитыми переговоры на кухне с Ричардом Никсоном были чем-либо большим, чем утопической фикцией: мысль о том, что такие кухни действительно могут быть обычным делом в Соединенных Штатах, была выше его понимания.

Кеннеди был плохо подготовлен к тому, чтобы иметь дело с таким человеком, и вскоре это понял: как и Эйзенхауэр, он не верил в переговоры в верхах как в форму, где можно решить существенные вопросы, и собирался обратиться к Дину Раску, отчасти потому, что Раск был его официальным представителем. Но он не видел ничего плохого в проведении частной встречи с советским лидером, которая позволила бы им лучше узнать друг друга. Как заметил Чарльз Боулен (бывший посол в Москве), Кеннеди «как почти каждый человек, с которым я познакомился во время этой работы на данном поприще, действительно хотел выяснить это для себя. Серьезные вопросы и последствия ошибок, которые появляются, когда вы имеете дело с Советским Союзом, столь велики, что человек любого характера и ума не может полностью воспринять взгляды кого-либо другого» [99] . Но это было косвенным указанием на недостаток опыта президента: кроме этого, другой трудностью была сильно разрекламированная оборонная политика Кеннеди. Он заявил, что Соединенные Штаты не могут оставаться перед лицом коммунистической угрозы, опираясь только на ядерное превосходство. Он принимал доктрину «гибкого ответа», предложенную Максвеллом Тейлором, и, чтобы ее воплотить, назначил очень способного Роберта С. Макнамару министром обороны. Новая политика означала, кроме всего прочего, увеличение расходов на вооружение: автор книги «Почему Англия спала» был спокоен. Он помнил, как военная ослабленность заставила Чемберлена согласиться на Мюнхен, и решил не допустить повторения этого. «Давайте никогда не проводить переговоров, если нас побуждает страх» [100] . Вооружаться из страха, с другой стороны, было всего лишь здравомыслием. Таким образом, в течение первых месяцев своего президентства он повторял, что Соединенные Штаты оказались в серьезном историческом положении. Это позволило ему провести свои предложения в конгрессе, но встревожило русских, так же, как бахвальство Хрущева насторожило Кеннеди. Они не могли понять Кеннеди, так как ожидали, что он будет гораздо менее воинственен, чем Никсон. Затем последовал Бей-оф-Пигз. Казалось, что это побудило Хрущева принять предложение о встрече, которое Кеннеди сделал в феврале и которое до сих пор оставалось без ответа. Так как Кеннеди решил посетить в начале июля Францию, то было решено, что он продолжит свою поездку в Веку, где его будет ожидать Хрущев.

В 1961 году лидер русских был озабочен берлинским вопросом. Из Восточной в Западную Германию через открытые ворота старейшей столицы хлынул поток эмигрантов. Он грозил разрушить экономику Восточной Германии (так как уезжали прежде всего наиболее образованные и квалифицированные), и в 1961 году, как и тридцать лет спустя, было ясно, что крах Восточной Германии может привести к падению всей советской империи. Но в то время как в 1989 году Горбачев ощущал бессилие, чтобы сопротивляться событиям, Хрущев так не считал. Необходимо было только точно решить, что и когда надо сделать. Хрущев рассматривал встречу в Вене как свой шанс узнать, насколько американцы окажутся терпимы. Поэтому в обсуждение был включен вопрос о ядерных испытаниях. Запад проявлял большую заботу о радиоактивных осадках и последствиях испытаний, которые могли вызвать политическую дестабилизацию; действительно, период около тридцати лет, прошедший после Хиросимы, можно было назвать веком ядер ной опасности, и Кеннеди, как дитя своего времени, имел большое желание подписать договор о запрещении ядерных испытаний; но советским руководителям нужна была хорошая реклама ядерного оружия для того, чтобы запугать Китай, и Хрущеву надо было успокоить своих генералов. Он отмечал, что советские испытания скоро будут возобновлены вопреки добровольно установленному мораторию, который США и СССР соблюдали в течение трех последних лет; но, так как он ожидал, что американцы первыми нарушат мораторий, то считал, что стоит подождать, пока это произойдет, — пусть они будут теми, кто пострадает от осуждения мирового общественного мнения. В этом отношении Вена была хорошим шансом, чтобы успокоить американцев, внушив им ложное чувство безопасности.

Президент и миссис Кеннеди вылетели из Нью-Йорка в Париж вечером 30 мая и на следующий день прибыли в аэропорт Орли, где их встречал генерал Де Голль. Последующие три дня, проведенные в интенсивной работе, оказали чрезвычайно хорошее влияние на моральное состояние Кеннеди. Неожиданно выяснилось, что европейцы восхищены им так же, как и американцы; французы, казалось, были особенно очарованы красотой, элегантностью, умом и превосходным французским Жаклин Кеннеди. Свою пресс-конференцию Кеннеди начал со слов: «Я сопровождаю Жаклин Кеннеди в Париж, и мне это доставляет удовольствие» [101] . Везде, где они появлялись, их ждала огромная восторженная толпа: все великолепие, которое имелось в распоряжении французского государства — от золотых ванн Парижа до блестящих банкетов в Версале — в лучших традициях королей, щедро изливалось на чету Кеннеди. Президенты обеих стран провели пять встреч и относились друг к другу с самой любезной предупредительностью, хотя каждый из них оставил некоторые соображения про себя. Старый генерал, с его особенной проницательностью, дал понять своему молодому гостю, чего он хочет прежде всего. Он поддерживал политику нейтрализации Лаоса, о чем всегда предупреждал, если верить его мемуарам: «Чем более вы вовлечены в противостояние с коммунизмом, тем чаще коммунисты кажутся вам победителями в области национальной независимости и тем больше поддержки они получают, даже из чувства отчаяния… Шаг за шагом вы будете погружаться и военную и политическую трясину независимо от того, сколько вы займете этим людей и вложите средств» [102] . Он говорил Кеннеди, что государственный деятель должен быть убежден в своем высказывании; он также настаивал, что уместно и возможно противостоять русским по берлинскому вопросу. Хрущев блефует; он посылал угрозы в течение двух с половиной лет, которые до сих пор ничем не кончились, и он никогда не решится на войну относительно Берлина» [103] . Укрепленный таким образом, 3 июня Кеннеди отправился в Вену.

В этом городе его тоже приветствовали толпы, но Кеннеди приехал не для того, чтобы посмотреть на австрийцев и показать им себя, и два дня встреч с Хрущевым отразились болезненным контрастом по сравнению с его беседами с Де Голлем. Он не собирался предпринимать постоянные дипломатические усилия, но надеялся, что будет создана достаточная основа, чтобы прогресс в переговорах по различным вопросам был возможен. Хрущев не был одержим этими иллюзиями. Он приехал в Вену, чтобы проверить Кеннеди и по возможности запугать его или, во всяком случае, вывести из равновесия. Как Кеннеди вскоре понял, это делало его невосприимчивым к обаянию, искренности, доводам, учтивости и всему остальному. Вместо этого он все время давил, давил, давил на своего противника, стараясь выяснить, насколько он сможет уступить и что заставит его сдаться. Кеннеди такое поведение привело в ужас: по окончании первого дня переговоров он спросил у Луэллина Томпсона, посла США в Москве: «И так всегда?» — «Эго его обычное состояние», — ответил посол [104] .

Что-нибудь меньшее, чем дух товарищества сената США, трудно было представить. Приложив множество усилий, Кеннеди все же не смог найти общего языка с Хрущевым, поэтому неторопливая беседа, приправленная юмором, в чем он был мастер, оказалась невозможной. Хрущев начал с того, что отбросил свои обычные причитания о том, что ядерная война может произойти в результате ошибки в расчетах с той или с другой стороны. «Ошибка в расчетах? Все, что я слышу от ваших людей, ваших журналистов и ваших друзей, — это проклятое слово «ошибка» в расчетах… Мы не делаем ошибок. Мы не начнем войну по ошибке» [105] . Он не сказал ничего дельного о ядерных испытаниях: «Мы никогда первыми не нарушим мораторий. Нарушите вы, и это заставит нас возобновить испытания» [106] . Берлинский вопрос заставил его напустить на себя напыщенность и ярость. Он прибег к еще нескольким угрозам, которых не было ранее, настаивая, что пришло время подписания мирного договора, по которому Восточная Германия признавалась законным государством и ей передавался контроль над Восточным Берлином (Западный Берлин должен был остаться «свободным городом»), но теперь он это делал, оказавшись лицом к лицу с президентом Соединенных Штатов, похлопывая по столу, кидая свирепые взгляды и говоря с силой: «Мне нужен мир. И если вам нужна война, то это ваша проблема. Если Соединенные Штаты не пойдут на некоторые уступки, то в декабре Советский Союз подпишет мирный договор с Восточной Германией. «Если это правда, — сказал Кеннеди, — то зима будет холодной» [107] .

Он уехал из Вены, погруженный в уныние, раздражение и беспокойство, но ситуация была менее серьезна, чем он полагал. Он остался тверд, не пойдя на уступки Хрущеву, и в то же время не дал себя в обиду: не его вина, что русские не поняли, что он не тот человек, которого можно запугать. Он мог не знать этого, но Хрущев, ни на йоту не уменьшив своего давления, видимо, почувствовал к нему симпатию. Он побудил советского лидера согласиться на его уступку, которая хотя и мало значила для Хрущева, в то же время много дала Кеннеди: как они договорились, Лаос был одним из важных вопросов в открытой дискуссии двух супердержав. Это сходство взглядов отразилось на лаосцах, но означало, что между США и СССР стало меньше возможных взрывоопасных моментов, а у республиканцев — меньше поводов упрекнуть президента. И он понял, почувствовал: все, что ему нужно знать о личности Хрущева, — это то, что он никогда не согласится встретиться с ним снова. Как только к нему вернулось его обычное хорошее расположение духа, он смог убедиться, что эта конференция, в итоге, ничего не изменила: западные союзники остались в Берлине, НАТО было по-прежнему прочно. Де Голль вполне мог оказаться прав: если судить не по словам, а по делам Хрущева, то реальная опасность войны была мала. Он не обманывался относительно того, что берлинский кризис был предотвращен, но он отказывался говорить об этом. По возвращении в Соединенные Штаты он выступил в своей яркой и ясной манере, дав отчет американскому народу, в котором он был (по британским стандартам) удивительно откровенен, но не обратил особого внимания на трудность, связанную с берлинским вопросом. Вместо этого он сделал предположение, что соперничество между Востоком и Западом в следующем десятилетии развернется в странах «третьего мира», и использовал эту идею в подтверждение развертывания своей программы помощи другим государствам, которая была отдана на рассмотрение в конгресс. После этого он вернулся к основной теме: он не давал пресс-конференций в течение трех недель: когда он встретился с журналистами, то сделал твердое продолжительное заявление по берлинскому вопросу: «В Германии и Берлине — мир. Если там кто-то обеспокоен, то это прямая ответственность советской стороны» [108] . Однако он еще не провозгласил никакой политики, и казалось, что журналисты в целом интересовались другими вопросами. Но, оставшись вдали от глаз, президент лихорадочно изучал кризис во всех его аспектах.