Чтение онлайн

Победа! Но, как Кеннеди заметил Соренсену, «со всем, чем это было для нас, с репутацией самого Рейберна, поставленной на карту, со всем давлением и обращениями, какие новый президент мог сделать — мы выиграли с перевесом в пять голосов. Это показывает, против чего мы поднялись» [131] . Мораль очевидна: лидерство в законотворчестве не могло быть делегировано демократам в конгрессе. Скорее, к его удивлению, Лэрри О’Брайену предложили постоянную работу по организации взаимодействия между членами обеих палат, и его специально с этой целью созданная группа стала постоянной. Это обернулось одним из самых удачных планов Кеннеди. Его лидерство в конгрессе безуспешно пытались очернить в течение лет, сравнивая с его последователем — Линдоном Джонсоном, который был одним из самых успешных руководителей конгресса в истории, возможно, самым успешным. Линдон Б. Джонсон был определенно гениален в своем умении склонить конгресс на свою сторону, но даже гениям необходимы благоприятные обстоятельства, в которых бы они проявили себя наилучшим образом, даже гениям надо с кем-то сотрудничать, и Кеннеди снабдил своего преемника и тем, и другим, институт, который унаследовал Джонсон, был уже гораздо более управляем, чем это было в 1961 году, и Джонсон оставил О’Брайену — человеку Кеннеди — работу, которую он так хорошо выполнял. В противоположность мифу, Кеннеди и сам отлично руководил конгрессом — факт, который обычно упускают, так как за все время он имел не очень заметную поддержку в конгрессе, и отчасти из-за того, что его стиль так отличался от джонсоновского. У О’Брайена было два принципа, ни один из которых не восходил к Джонсону, но оба — к Кеннеди. Он добросовестно соблюдал разделение властей, что он должен был делать: еще никогда не было столь хорошо взаимодействующей постоянной команды Белого дома, и было очень легко убедить чувствительных законодателей в том, что им навязывают мнение и происходит узурпация. Во-вторых, О’Брайен никогда не просил сенатора или представителя Палаты совершить политическое самоубийство ради президента. «Нам действительно в самом деле нужно ваше голосование: сделайте это, потому что Джек меньше всего может этого просить» [132] . Кеннеди сам взял это за правило в Овальном кабинете: если конгрессмен или сенатор указывали, что политически было невозможно помочь президенту, Кеннеди молча соглашался с утверждением. Что касается школы Джонсона, то все это казалось ему слабостью: но обычно Кеннеди был дальновиден. Он никогда не забывал, как мало конгресс был ему обязан, как мало было его большинство в 1960 году: свою задачу он видел в том, чтобы постепенно завоевывать уважение и лояльность, накапливая основной капитал, из которого он мог бы позже почерпнуть. О’Брайен все время «взращивал» конгресс; когда он не занимался активно переговорами, то перед каким-нибудь решающим голосованием приглашал законодателей на обед или в поездку на президентской яхте «Секвойя». Долгое время он был в прекрасных отношениях в конгрессе с каждым, кроме известного своей непреклонностью члена Палаты Представителей Отто Пэссмэна из Луизианы, чьей целью жизни было саботировать программу иностранной помощи. С Пэссмэном ничего нельзя было сделать, он был невыносим как для президента Эйзенхауэра, так и для президента Кеннеди: но большинство из его коллег-демократов, иногда даже республиканцы, находили, что время от времени было весьма приемлемо работать с Белым домом. Было приятно находиться на стороне победителя. О’Брайен оставил президента в резерве: он всегда хотел иметь честь и случай получить звонок от Кеннеди; но он видел, что члены конгресса, и особенно лидеры стали понимать президента лучше, одновременно осознавая, как сказал Сэм Рейберн, что он им очень нравится. О’Брайен стал мастером в продвижении президентской программы; как он любил заметить, у него был хороший 1961 год, и еще лучший — 1962-й. В 1961 году из пятидесяти четырех президентских биллей, посланных в конгресс, прошли тридцать три («больше, чем прошло в последние шесть лег администрации Эйзенхауэрам» [133] ) с большинством голосов в 61 %. В 1962 году из следующих пятидесяти четырех прошли сорок с 74 % [134] . На каждого, кто привык к британской системе, где правительство может спокойно ожидать, что пройдет каждый поданный на рассмотрение билль, эти цифры могут оказать не столь большое впечатление, но в системе США, с ее разделением властей и гораздо меньшей партийной дисциплиной, эти цифры наглядно демонстрируют умение О’Брайена и лидеров-демократов в конгрессе (сенатора Майка Мэнсфилда, спикера Джона Мак-Кормака и других) и, кстати, законодательную активность Кеннеди.

И все же они были проданы не за свою первоначальную стоимость. Билли, которые президент, поставив подпись, превращал в законы, часто существенно отличались от того, что он сам подавал в Капитолий (как называют его вашингтонцы); вопреки утверждениям О’Брайена, не все билли, которые прошли, имели большое значение, а некоторые из очень важных либо не прошли (например, предложения по гражданским правам до 1963 года), либо не были представлены на рассмотрение. Кеннеди никогда не удавалось. командовать конгрессом — лишь немногим президентам выпадала такая удача. Его задачей было понемногу отвоевывать место у оппозиции, чтобы постепенно твердо обосноваться, в надежде, что триумфальные перевыборы в 1964 году сломят оставшееся сопротивление и сделают неизбежным полное осуществление программы Кеннеди. Тем временем автор «Портретов сильных духом» никогда не забывал своего правила о том, что «хороший или плохой билль лучше, чем его отсутствие, и только после компромиссов с обеих сторон любой билль имеет шанс получить одобрение Сената, Палаты Представителей, президента и народа» [135] .

Предположения Лэрри О’Брайена по меньшей мере показывают точку зрения, широко распространившуюся после смерти Кеннеди, что администрация, которая не соглашается с конгрессом, неправа. Это был миф, связанный с другим, который представляет самого Кеннеди как довольно незаинтересованного во внутренней политике и не связанного со своей программой: миф, который усматривал что-то дурное в вере Кеннеди в компромисс. Это глубоко неверно. Как и всем детям Джо Кеннеди, Джеку нравилась борьба и победа, и если это была борьба за то, чтобы провести законы через конгресс, то он был тем человеком, кто не мог этого избежать и желал победить. Когда в 1981 году он услышал, что его предложению по минимальной зарплате в 1 доллар 25 центов не хватило в Палате Представителей одного голоса, это привело его в такое негодование, что он тут же написал открытое гневное письмо [136] . Но в этом проявилось гораздо большее. По натуре Кеннеди был очень замкнутым человеком: он всегда что-нибудь оставлял про себя, с кем бы ни общался (возможно, кроме Бобби и, позже, своей жены); его обаяние, юмор, ироничный подход к жизни охраняли его глубоко запрятанное «я», но его порывы были гуманны и щедры. Он очень любил жизнь, отчасти потому, что понимал, насколько защищен своим воспитанием, что позволило ему не знать нужды в деньгах: он застал Депрессию и «Новый курс», как Лэрри О’Брайен и Линдон Джонсон. Поэтому было неизбежным то, что большая часть его законодательных рекомендаций шла в конгресс без глубокой эмоциональной подпитки с его стороны: несомненно, он был убежден в их достоинствах и политической необходимости, но, вероятно, не только Хьюберт Хамфри не верил с той же страстью в каждый отдельный билль. Просто их было очень много. Но Кеннеди мог научиться быть более восприимчивым к чувствам на непосредственном опыте. Как мы видели в главе 2, он был потрясен бедностью, которую увидел в Западной Вирджинии: он решил, что должен что-то с этим сделать, и его первым распоряжением было ускорить распределение продуктов питания беднякам. Незадолго до смерти он готовил программу, которая позже, очень расширенная во времена Линдона Джонсона, стала войной с бедностью.

В образовании Кеннеди большую роль сыграла семья. Его старшая сестра Розмари была инвалидом: имея с детства умственную отсталость, она перенесла лоботомию, которую ей сделали, послушавшись лучшего (или, по крайней мере, самого дорогого) медицинского совета в 1941 году: операция привела к ухудшению. Ее отдали в дом для инвалидов, где она оставалась с тех пор, в то время как ее родители, братья и сестры пытались успокоить свою совесть и горе. Когда был убит Джо-младший, в его честь основали фонд, который с успехом возглавила Юнис Кеннеди Шривер: он ежегодно выделял 1,5 миллиона долларов на программы в помощь умственно отсталым. У миссис Шривер, возможно, самой способной из всех Кеннеди, нимало не вызвало сомнений то, что избрание Джека президентом — это посланный Богом подарок, чтобы помочь ей. Эта помощь включала в себя уход за душевнобольными, заботу о детях до рождения («У нас тратится больше денег на беременных коров, чем женщин», — любила она говорить) [137] , но ее основной заботой была связанная с этим проблема умственно отсталых. Заинтересованный ее проблемами, Кеннеди учредил комитет, который оказывал помощь в уходе и предупреждении умственной отсталости, и делал рекомендации: и затем, когда в результате билли начали проходить через конгресс (которым положило начало специальное послание президента от 27 февраля 1962 года) [138] , давая своего рода рекламу оказываемой им помощи в каждом возможном случае. Он давал согласие всегда, о чем бы миссис Шривер ни попросила его, и, так как конгресс считал, что ее влияние преодолеть невозможно, билли становилась законами.

Это произвело революцию в обустройстве умственно отсталых в Соединенных Штатах, но, как и при всех законах, последствия этого были разнообразны — хорошие, плохие, никакие и непредвиденные. Например, предыдущий билль в конгресс, который Кеннеди подписью превратил в закон, касался «конструирования оборудования для медицинской области, имеющей отношение к умственной отсталости, и построение общественных центров психического здоровья». Он не скупился на похвалы биллю: это было, как он сказал, самым значительным усилием в данной области, которое конгресс когда-либо предпринимал. «Я думаю, что в ближайшие годы те, кто занимался этим делом… осознает, что существовало не так много вещей, которые они сделали за время своего пребывания в должности и которые бы оказали столь большое влияние на счастье и благо многих людей». И, конечно, билль смонтировал исследования по умственной отсталости и недоношенности, предполагал обучение большего числа сиделок и открытие новых терапевтических центров. «Это должно быть достигнуто за одно-два десятилетия, чтобы снизить число пациентов в психических клиниках на 50 % или более». Все это действительно было приятно слышать [139] .

К несчастью, как указывал сенатор Патрик Мойнигэн тридцать лет спустя (он был одним из авторов программы), дела никогда не идут так, как задумано. Были начаты исследования и расширена терапевтическая система, и хотя государственные психические клиники были пусты, так что в одном только Нью-Йорке число больных сократилось более чем на 90 % к 1995 году, общественные центры здоровья не были построены в достаточном количестве, пациенты просто перешли из государственных клиник в частные, что не означало никакого улучшения [140] .

Это грустная история, которая иллюстрирует границы человеческого предвидения и либеральных реформ 60-х годов, а также мудрость христианского высказывания о том, что если вы положите руку на плуг, то вам нельзя оборачиваться назад. Но Кеннеди вряд ли можно обвинить в том, что он оставил Америку в момент беспомощности: он не мог поспеть всюду, чтобы противостоять этому. Худшее, что можно было сказать о нем и его сестре, — это то, что они имели хорошие намерения, что не всегда можно сказать о тех, кто находится в конгрессе сегодня. Его путь на этом посту был честным и характерным для него. Он любил детей: на замечательных фотографиях он снят с мальчиком-инвалидом около Белого дома во время Недели заботы об умственно отсталых. Здоровье детей было еще одним вопросом, который проходил красной нитью через весь его личный опыт: когда он спросил миссис Шривер, почему необходим новый институт детского здоровья («у него были трудности с бюджетом»), она ответила: «А как насчет твоего собственного сына? Возможно, благодаря тому, что мы узнаем больше о преждевременном рождении, ты не потеряешь одного из своих детей» [141] . И такой случай произошел: в августе 1963 года Жаклин Кеннеди преждевременно родила мальчика, спешно окрещенного Патриком Бувье Кеннеди, который умер в сорок часов из-за болезни стекловидной мембраны, к большому горю своих родителей. С тем же намерением Кеннеди подходил и к укреплению мира, так как он хотел, чтобы его Каролина и Джон-младший жили в безопасном мире.

Другие рассказы о его отношении к законодательству можно назвать историей аристократической щедрости — «ноблесс оближе». Но такие вопросы, как умственная отсталость, могли быть подняты человеком, который разделял общую судьбу человечества. Удар, случившийся в 1961 году с послом Кеннеди, уже сам по себе был несчастьем и обрекал семью на то, чтобы всю оставшуюся жизнь иметь дело с огромными счетами за лечение и уход. Семья Кеннеди могла не испытывать таких трудностей, но президент счел, что ноша будет непосильна для большинства семей, у которых нет миллионного состояния. Это укрепило его решение учредить систему федерально поддерживаемого медицинского страхования («Медикеэр»), которая в любом случае являлась частью программы демократов с 1945 года. Это не прошло через конгресс ни при его жизни, ни после выборов в 1964 году, но то, что президент отождествлялся с этим предложением (чрезвычайно популярным среди избирателей старшего поколения, но не в Американской медицинской ассоциации), проясняло и укрепляло позицию его и его партии в американской жизни, а также подготавливало путь великой победе Линдона Джонсона. Постоянное обращение к публичным выступлениям Кеннеди было продиктовано его огромной верой в возможность и желательность просвещения американских избирателей, он снова и снова подбирал новые аргументы, пока не убедил их. Умственной отсталости уделялось внимание; он постоянно формулировал 3–4 простые позиции: например, в то время как в Швеции 1 % населения можно отнести к умственно отсталым, то в США — 3 % — разница, которая убедительно доказывала возможность прогресса; и эта профилактика имела больший экономический смысл, чем настоящие условия, так как умственная отсталость обходилась стране в большую сумму, чем программа по ее снижению; и успехи в науке, на которое отчасти выделял средства Фонд Кеннеди, могли сильно повлиять на эту разницу. Снова и снова он рассказывал о посещении Белого дома двумя девочками, сестрами, одна из которых была пожизненно приговорена к болезни, а другая хотя и не была, но имела ту же предрасположенность, что и у сестры, и за два года, которые отделяли время рождения девочек, наука открыла основные изменения в диете, которые могли ее спасти. Таким путем Кеннеди надеялся показать людям возможность и, следовательно, желательность действия, и если не людям (этот случай не был очень популярен), то конгрессу. Это было типичным подходом Кеннеди [142] .

Тем временем ежедневно следовало заниматься делами обеих палат. Палата Представителей была очень неподатлива, и смерть спикера Рейберна в 1961 году оказалась не столь страшна, как представлялось. Рейберна сменил его опытный заместитель Джон Маккормак из Массачусетса. Семьи Кеннеди и Мак-Кормаков были старыми кровными бостонскими соперниками [143] , и в 1962 году сын спикера Эдди прошел предварительные демократические выборы в качестве кандидата, заняв место в Сенате, которое покинул Джек Кеннеди. Младший брат Кеннеди Тедди также был кандидатом и опережал Мак-Кормака до того, как внезапное перераспределение голосов принесло тому победу на всеобщих выборах. Это могло привести к ухудшению взаимоотношений между президентом и спикером (Джек сомневался, стоит ли Тедди выдвигать свою кандидатуру), но, как видим, не принесло вреда. Мак-Кормак и его команда (Карл Альберт из Оклахомы и Хейл Боггз из Луизианы) сотрудничали с О’Брайеном лояльно и эффективно с начала до конца. Все были согласны, что секрет прогресса был связан с демократами-южанами. Так как представительство в Палате было от количества человек, а не от штата [144] , то демократы-северяне и из городов имели гораздо больший вес, чем в Сенате: они образовывали ядро поддержки президента, но ни в 1961, ни в 1963 году не смогли сформировать большинства в конгрессе, лояльность и дисциплина Республиканской партии (которая всегда была прочнее, чем у демократов) были гарантом того, что либерально настроенные республиканцы вряд ли могли помочь. Таким образом, О’Брайену пришлось поухаживать за самыми неподатливыми южанами: они могли не только обеспечить ему перевес, но также, благодаря системе старшинства, контролировали большинство важных комитетов. Комитет по урегулированию можно было приручить (хотя он все еще время от времени покусывал), но следовало наладить руководство бюджетной комиссией Палаты Представителей. Ее председатель, Вильбур Миллз из Арканзаса, был столь могуществен, что постоянным вопросом О’Брайена в отношении любого политического предложения (например, повысить расходы на медицину) всегда было: «Как это согласуется с мнением Вильбурга?» Он знал, где власть лжет, и не скрывал (по крайней мере впоследствии), что готов оставить либералов в беде, даже когда они могли работать на предложения президента, если это означало повышение для Миллза и таких людей, как он. Ему так сопутствовал успех, что в итоге он отошел, как считал, от коалиции с республиканцами-южанами: осенью 1963 года по меньшей мере половина демократов-южан регулярно голосовала за его партию [145] . Палата Представителей никогда не была либеральной во времена Кеннеди, но становилась управляемой. Сенат разительно отличался от этого. Он был меньше Палаты, сенаторы избирались на шестилетний срок (в противоположность двум годам у Палаты Представителей), и во время президентства Кеннеди у демократов было 65–67 мест против 35–33 у республиканцев. Все это облегчало сотрудничество. Но по отношению к количеству населения Юг и Запад (также консервативный регион) были представлены в более неравном соотношении: сенаторы из Нью-Йорка, самого населенного штата (16 782 000 человек, согласно переписи населения в 1960 году), имели те же два голоса, что и сенаторы из Северной Дакоты (618 000 человек). Это поддерживало консервативную коалицию, и в дальнейшем укрепило сенатский принцип открытых дебатов, что означало, что решительно настроенная группа сенаторов могла устроить обструкцию неприемлемому биллю, не пропустив его, пока две трети сенаторов не будут присутствовать и проголосуют за прекращение прений, подведя дебаты к окончанию. Но Кеннеди хорошо знал Сенат и имел советников, являвшихся гораздо большими экспертами, чем он (хотя Линдону Джонсону не приходилось давать советы особенно часто), и уже давно подобрал ключи, чтобы достичь успеха. Он поместил, насколько мог ненавязчиво, постоянную коалицию между республиканцами и демократами-южанами, и временную — между республиканцами и демократами-северянами.

В начале 60-х Республиканская партия, возможно, была разнородна, как это случилось после раскола в 1912 году. Наступление на права было консерватизмом, позже ассоциировавшимся с сенатором Бэрри Голдуо-тером из Аризоны; все еще оставался левым (до тех пор, пока губернатор Нельсон Рокфеллер не отобрал все его шансы на выдвижение кандидатом в президенты) [146] республиканизм Нью-Йорка, который был обязан своим успехом отношению к «Новому курсу» в обычном стиле «да, но…». Между ними располагался неоднородный республиканизм Среднего Запада, который представлял все — от интересов бизнеса в Чикаго до неконструктивного изоляционизма сельскохозяйственной Айовы. В Сенате большая часть этой пестрой армии шла за своим лидером — сенатором Эвереттом Дерксеном из Иллинойса. Дерксен мог регулярно обеспечивать двадцать голосов или около того, и они, если их добавить к голосам либеральных и умеренных сенаторов-демократов, образовывали в Сенате большинство. Кеннеди не хотел, чтобы эта коалиция проявлялась очень часто (обычно он полагался на О’ Брайена, который «ухаживал» за южанами, как это делал в Палате Представителей), но она могла ему понадобиться в больших делах. Таким образом, он сам принялся «ухаживать» за Дерксеном.

Он и Бобби также старались «поглаживать» Дж. Эдгара Гувера, влиятельного главу федерального бюро расследований (ФБР), но безуспешно. С Дерксеном договориться было легче. Он представлял штат с большими промышленными и городскими интересами, поэтому не мог себе позволить слишком далеко отойти от линии, которую хотел проводить Чикаго: этот город контролировал альянс между крупными бизнесменами и политической машиной демократов. Его экономические и социальные взгляды были консервативны, но небезосновательны, неразумны или непатриотичны. Человек большого личного обаяния, он прекрасно поладил с Джеком Кеннеди. Наконец, как лидер меньшинства, он знал, что только через сотрудничество с Белым домом он может надеяться достичь большого влияния (ему было недостаточно только препятствовать чему-нибудь). Несомненно, он предпочел бы, чтобы пост президента занимал республиканец, но так как это было не так, то и Кеннеди хорошо подходил. Он стал завсегдатаем Белого дома, и «обмен лошадьми» ни на минуту не затихал.