Чтение онлайн

Наиболее благоприятный момент для кампании наступил в сентябре, когда Кеннеди встретился лицом к лицу с министрами-протестантами в Хьюстоне, штат Техас. «Они устали от того, что их называют фанатиками за их оппозиционизм к католиками, — сказал Пьер Сейлинджер, помощник Кеннеди по связям с прессой, — но их вопросы продемонстрировали, насколько они были далеки от реальности: один из них поинтересовался, будет ли просить претендент у кардинала Кушинга, «собственного настоятеля мистера Кеннеди в Бостоне», одобрения политики отделения церкви от государства. Кеннеди не позволял такого рода вопросам сбить себя с толку («Я являюсь кандидатом на пост президента, а не кардинал Кушинг») [64] . Он отвечал с достоинством и уважением, а его речь, возможно, была самым успешным выступлением, касавшимся религиозной свободы и равенства, когда-либо сделанным американским политиком (наверняка американцы об этом читали и слышали более, чем кто-либо другой). «Я считаю, что в Америке наступит время, когда религиозная нетерпимость окончится, когда ко всем людям и церквям будут относиться одинаково, когда у каждого человека будет право посещать или не посещать церковь по собственному выбору, когда не будет голосования за или против католика, как и любого другого препятствия для голосования, и где католики, протестанты и иудеи как в светской, так и религиозной жизни будут воздерживаться от пренебрежения и разногласий, что так часто мешало им в прошлом, и вместо этого содействовать американскому идеалу братства… Я верю в такую Америку и за нее сражался на юге Тихого океана, как и мой брат, погибший за нее в Европе. И тогда никто не сможет сказать, что у нас «разногласия в лояльности», что мы «не верим в свободу» или принадлежим к нелояльной группе, которая угрожает «свободам, за которые погибли наши отцы» [65] .

Кеннеди и его избирательная команда были уверены, что эта речь поможет его кампании или разрушит ее. Возможно, более эффективным было бы обратиться к интересам католиков, иудеев, неверующих и либералов, чем уверять не-католически настроенных приверженцев, которые продолжали муссировать религиозный вопрос до самого дня выборов. Но настойчивость Кеннеди победила, а вместе с ней пришла и окончательная победа, правда, малая; и красноречие, ум и убежденность, с какими он отстаивал свое право, как и право всех граждан-католиков претендовать и стремиться в этой стране на пост президента, навсегда закрыли этот вопрос. Это было важным делом в длительных попытках побудить традиционную Америку принять современность.

Но если право католика выдвигать кандидатуру на официальный пост следовало защитить, то гораздо более важным было убедить большинство избирателей, что именно этот католик более других подходил на пост президента в этом году. Несмотря на толпы обожавших его, задача могла бы стать для Кеннеди трудновыполнимой, если бы не согласие Никсона появиться вместе с ним на четырех теледебатах. Сегодня этот ритуальный турнир является частью предвыборной политики, поэтому трудно понять, почему предложение об их проведении в 1960 году выглядело радикальным: но они состоялись, хотя Никсон мог благополучно уклониться от состязаний. Но он проигнорировал указание на то, что его участие только придаст популярности Кеннеди. Он считал, что сможет разбить его с помощью аргументов. Это было полным просчетом.

В наши дни деталям дебатов уделяется самое пристальное внимание. Оба кандидата подавали себя наилучшим образом или так, как это соответствовало их представлениям о наилучшей подаче себя. Никсон подавил свое стремление к ударам ниже пояса (не совсем удачно). Кеннеди тщательно скрывал свое чувство юмора (хотя в одном месте он все же не удержался от смеха); это выглядело так, как будто он решил отнестись серьезно к своему пути к президентству. Никсону также пришлось изображать себя ответственным государственным деятелем. В результате они оба почти все время пытались вернуть себе вид тяжеловесной неискренности. На третьем раунде один из журналистов («дебаты» действительно были не более чем совместной пресс-конференцией перед камерой) попросил кандидатов прокомментировать характерно-приземленный язык, с помощью которого Гарри Трумэн выразил все, что думал по поводу республиканцев. Никсон, чья незабвенная способность ругаться так хорошо была всем памятна со времен уотергейтского скандала, благочестиво пробормотал что-то незначительное о важности использования подобающего президенту языка во всех случаях; Кеннеди, который в частной обстановке также не брезговал «словами из четырех букв», откровенно ответил, что не его дело указывать мистеру Трумэну, какой язык использовать, но он не высмеял вопрос, во всяком случае, перед камерой. Оба кандидата сделали все от них зависящее, чтобы победитель, кто бы им ни был, имел основания сожалеть о своей победе. Прежде всего Кеннеди настаивал на необходимости что-нибудь делать с недавно установившейся тиранией Фиделя Кастро на Кубе и поддерживать, если необходимо, настроенных против Кастро эмигрантов, если они попытаются затеять контрреволюцию. Он в равной мере мог знать и не знать, что администрация Эйзенхауэра уже применяла такую политику, в любом случае ему могли напомнить о его словах, чтобы привести в замешательство.

С точки зрения выборов все это было неважно. Четвертые дебаты показали, что Кеннеди и Никсон спорили на равных, и с тех пор Кеннеди, как более привлекательный кандидат, стал считаться лидером предвыборных гонок. Попытка Эйзенхауэра вмешаться в последнюю минуту потерпела крах, но президент не был в состоянии проводить кампанию с необходимой энергичностью, хотя, возможно, именно благодаря его вмешательству Кеннеди победил с очень небольшим перевесом. Айк все еще был самым популярным и вызывающим доверие человеком в Соединенных Штатах.

Демократы правильно выбрали кандидатуры: возможно, никакая другая команда не смогла бы превзойти преимущество Никсона как кандидата популярной администрации в период мира и процветания. Джонсон обрабатывал Юг в своей неподражаемой манере, в то время как Кеннеди старался закрепить успех в остальной стране. Ошибки происходили (так, кампания в Калифорнии проходила сумбурно, и Никсону удалось набрать только 36 тысяч голосов), но не были фатальны, и в критические моменты Кеннеди демонстрировал свое умение действовать как интуитивно, так и с расчетом. 19 октября в Атланте во время демонстрации за гражданские права был арестован и Мартин Лютер Кинг-мл. (он в этот момент сидел в ресторане, где были места отдельно для белых и черных). Несколькими днями позже его посадили в тюрьму на четыре месяца, что было само по себе нелепо и показало, что риск линчевания был реален. Шурин Кеннеди Сэрджент Шривер порекомендовал Джеку позвонить миссис Коретте Кинг и предложить помощь, что Кеннеди немедленно сделал. Миссис Кинг была ему очень благодарна, и эта новость тотчас распространилась. И, скорее импульсивно, Бобби Кеннеди позвонил судье, выразив протест против нарушения прав подсудимого, и на следующий день Кинг был освобожден. На черных американцев это произвело такое впечатление, что они безоговорочно проголосовали за Кеннеди в день выборов. Это было умным политическим ходом, но казалось, что оба брата поступили так из чувства естественного негодования и хороших побуждений без консультаций друг с другом: «Лучшая стратегия возникает обычно в результате несчастного случая», — сказал Джек Кеннеди несколько недель спустя [66] . Его комментарий на реакцию Мартина Лютера Кинга-ст. по поводу инцидента весьма характерен. Пока сын придерживался нейтралитета на выборах, его отец сказал: «Я обращусь хоть к католику, хоть к самому дьяволу, если это поможет высушить слезы моей невестки. У меня целый портфель голосов — вся моя церковь — за сенатора Кеннеди». Услышав это, сенатор заметил: «Это заявление сильно отдает фанатизмом, не так ли? Представьте: что, если Мартин Лютер Кинг примет своего отца за фанатика? Впрочем, — улыбнувшись, — у нас у всех есть отцы, верно?» [67] .

Читая о подобном курьезе, трудно не почувствовать, что Кеннеди не заслужил победы, но он не поступил бы так только из хороших побуждений, даже если бы ему помогли незаурядные способности Бобби как руководителя кампании. Линдон Джонсон и другие демократы-южане собирались отобрать у республиканцев Луизиану, Западную Вирджинию и, разумеется, Техас. На Севере в последнее время подтверждало свою состоятельность старое искусство политической машины. Легенда утверждает, что мэр Чикаго подтасовал в пользу Кеннеди результаты выборов в Иллинойсе, а затем и на президентских выборах. Легенда лжет, так как победа Кеннеди не зависела от положения дел в Иллинойсе, но 27 голосов на выборах в этом штате были неплохой прибавкой к демократическому большинству. Кеннеди относил эту заслугу исключительно на счет усилий политической машины Чикаго: выборы стали звездным часом Ричарда Дж. Дейли, поэтому неудивительно, что он и его семья были первыми гостями в Белом доме, как только Кеннеди поселился там. Первым его действием в качестве президента было признание другого политического долга — он подписал распоряжение, удваивающее количество продуктов, выделяемых федеральным правительством четырем миллионам бедных Америки. Это было его ответом на острую нищету, которую он видел в горняцких общинах Западной Вирджинии. Его глубоко потрясла встреча с такой ужасающей бедностью, какую ему никогда не приходилось видеть раньше: продвижение по пути к президентству дает опыт обучения, и Западная Вирджиния сыграла такую же роль в том, что он стал президентом, как и Чикаго.

Многочисленные усилия были вознаграждены 8 ноября 1960 года, когда Кеннеди с небольшим перевесом победил Ричарда Никсона и кандидатов от менее крупных партий (Партия социалистического труда, прогибиционисты, Партия защиты прав национальных штатов и т. д.). Это были захватывающе интересные выборы; «Нью-Йорк Таймс», которая обещала победу Кеннеди в своих утренних выпусках, остановила печатные станки в 4.45 утра, которые стояли по меньшей мере до 7 утра, когда ее экстренный выпуск наконец объявил о том, что КЕННЕДИ ПОБЕДИЛ. Когда в свое время Джеймс Рестон сказал Кеннеди, какой ужасной была ночь, он ответил: «Если вас напугала «Таймс», то вам нужно было видеть меня» [68] . Никсон мог предполагать другое, как и многие в Соединенных Штатах, и не верил в поражение до десяти часов утра (люди Кеннеди бушевали из-за того, что он все еще не уступил, когда появился на телевидении в три часа утра, но Кеннеди заметил про себя: «Почему он должен уступить? Я бы этого не сделал») [69] . Если граница победы была столь неуловима, то количество голосов производило впечатление: проголосовало 64,5 % избирателей, что было на 11 % выше, чем в 1956 году, и с тех пор эта цифра не была превзойдена. Возможно, Кеннеди не смог бы сдвинуть Америку, но ему удалось ее наверняка расшевелить: единственное, что вскоре случилось и принесло огорчения, был переход избирателей на другую сторону. Как указал ранее Теодор X. Уайт, результат был в некотором смысле счастливой случайностью: даже потеряв несколько сотен голосов в Иллинойсе и Техасе, Никсон мог победить, получив большинство как в коллегии выборщиков, так и на прямых выборах, чем Кеннеди в тех же процедурах [70] . Но отнюдь не был счастливой случайностью огромный рост числа голосов демократов на президентских выборах. Республиканцы потеряли более одного миллиона голосов, которые они получили в 1956 году, но, тем не менее, положение было лучше, чем в 1952 году, когда при голосовании за Лика произошло резкое перераспределение голосов. Демократы получили почти 8 миллионов голосов из 34 миллионов. Только в двух штатах (Оклахоме и — как предупреждение — Миссисипи) снизилось количество отданных за них голосов. Даже если допустить, что это произошло в результате естественного количественного роста электората, достижение все же было значительным.

Но что это означало на самом деле? Просматривая результаты, Кеннеди вполне мог прийти к выводу, что страна, или по крайней мере та ее часть, которая проголосовала за него, принимала то, что Америке было необходимо снова двинуться вперед; это привлекло внимание к «партии активности» и к кандидату, провозгласившему курс «Новый рубеж». «Новый курс» Франклина Рузвельта обещал помощь и безопасность всем, кто в этом нуждался. Но «Новый рубеж», о котором я говорю — не набор обещаний, а серия вызовов. И я спрашиваю не о том, что Америка может сделать для американцев, но что они могут дать своей стране. Я взываю к их гордости, а не к кошельку — это обещание скорее того, что потребуется жертвенность, а не обещание безопасности» [71] . Теперь Кеннеди был законно избранным президентом: граждане, которые его выбрали, не могли сказать, что их не предупредили. Он получил мандат на свободу действий.

Но у него не было права на конкретные решения. Многое зависело от того, насколько ему удастся склонить на свою сторону конгресс, а положение дел здесь было далеко от идеального. В 1952 и 1964 годы число демократов в конгрессе было весьма внушительным, но между этими «пиками» оно оставалось немного меньшим, и в 1960 году партия потеряла 20 мест в Палате Представителей и 2 — в Сенате. Если к этому добавить тот факт, что крайние демократы на Юге были настроены консервативно и почти готовы сотрудничать с консервативными республиканцами, то Кеннеди столкнулся со значительными трудностями при выполнении своей программы. Делу помогало и то, что за Кеннеди проголосовало почти столько же американцев, как и за Никсона. Чтобы обеспечить себе переизбрание в 1964 году и усилить свой авторитет в настоящее время, ему требовалось получить как можно больше голосов тех, кто раньше поддерживал Никсона; и так как в целом они были сторонниками сохранения статус-кво, то эта необходимость приходила в столкновение с его радикальны-ми инстинктами. Не то чтобы его инстинкты были очень радикальны. В основном «Новый рубеж» состоял из демократических предложений, которые уже прорабатывались в течение предыдущих лет, а в некоторых случаях — и со времен второй администрации Рузвельта. Однако новые безотлагательные вопросы потребовали новых предложений, как достаточно убедительно продемонстрировали ближайшие годы: но как можно было переиграть консерваторов, получив их поддержку, чтобы Кеннеди имел количественное большинство и конгресс, желавший бы с ним сотрудничать в предстоящие четыре года? В день своей победы Кеннеди заслуживал прощения за то, что, решая одну проблему, он порождал другую: выиграв выборы 1960 года, он тут же начал готовиться к следующим.

В любом случае он уже не был кандидатом. Два месяца, с ноября по январь, он потратил на создание своей администрации и подготовку инаугурационной речи: вдохновляли также растущий интерес и энтузиазм, которыми, если верить журналистам и общественным опросам, сопровождалось каждое его действие. Казалось, что уже многие из тех, кто не голосовал за «Новый рубеж», начали верить, что они за него голосовали. 20 января 1961 года, когда ярко светило солнце и стоял крепкий мороз (метель за ночь укутала Вашингтон снегом), Кеннеди произнес клятву и свою самую знаменитую речь. Как обычно, это было усилием, направленным на сотрудничество: Соренсен набросал пожелания президента и разнообразные предложения других людей, а затем вместе с Кеннеди они придали им окончательную форму. Годы практики превратили его из неуклюжего Кеннеди в эффективного, если не великого, оратора: и теперь звучал его сильный голос, передавая послание, которое никто из тех, кто его слышал, не мог забыть. Это было его самое смелое заявление о столь долгосрочных целях. Оно было определено, и это слышалось почти в каждом предложении, влиянием «холодной войны», как это видел Кеннеди, и не было свободным от обвинений высокомерной риторики, что стало обычным стилем в Америке, начиная с Декларации Независимости. Даже спустя 30 и более лет оно поражает своей силой: «За долгое время мировой истории лишь нескольким поколениям выпадала роль защитить свободу в час наибольшей опасности. Я не отступаю перед своей ответственностью — я принимаю ее. Я не думаю, что кто-нибудь из нас мог бы поменяться местами с любым другим народом или другими поколениями. Энергия, вера, преданность, которые мы вложили в наши усилия, будут освещать путь нашей страны и всех, кто этому служит, — и жар этого огня действительно может осветить мир.