Чтение онлайн

После этого кандидатство было почти гарантировано. Ни Линдон Джонсон, ни сенатор Стюарт Саймингтон — бесцветный политик, который мог бы стать кандидатом от партии, если бы Кеннеди и Джонсон устранили друг друга — не попытались ущипнуть Кеннеди на предварительных выборах, хотя им настоятельно следовало проявить свою перспективность: Джонсону — потому что он был хорошо известен в Вашингтоне как мошенник, которому не очень следует доверять, и был южанином; а Саймингтону — так как у него не было мощной поддержки на национальном уровне. Они позволили себе поверить тому, что съезд будут контролировать их друзья, имеющие большое влияние, в то время как Кеннеди был холодно-реалистичен с самого начала. Жизнь научила его не основываться на иллюзиях, когда он предпринимал что-нибудь серьезное (легенда о Камелоте, случись она в его жизни, вызвала бы его отвращение), и, возможно, его немного удивила глуповатость соперников. Саймингтон и Джонсон не снизошли до серьезной работы с делегатами округов, но не Кеннеди. Эдлей Стивенсон в который раз продемонстрировал склонность к тщеславию, нерешительность и уход в сторону, так что стало трудно поверить в то, что он окажется подходящим кандидатом в трудное время; кроме того, он уже дважды проигрывал. Кто еще оставался? Партия могла обратиться только к Кеннеди — теперь, когда он имел небольшое, но достаточное большинство делегатов, выигрыш на предварительных выборах и трудные переговоры с боссами. Действительно, если бы лидеры партии знали его слабые места в предвыборном марафоне, то знали бы также и уязвимые стороны его самого — но то же самое стало бы известно и Кеннеди о них. В отличие от тех, кто живет надеждами, он оценивал себя холодно и бесстрастно, как и свою кампанию, во время которой он направил усилия прежде всего на исправление недостатков. Замечательно то, что на выборах 1960 года никто из демократов не предпринял похожей попытки, пока не стало слишком поздно.

Таким образом, Кеннеди отправился на съезд в Сан-Франциско с достаточным количеством голосов, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на первой баллотировке, что также было правильным, так как он не мог рассчитывать, что все его избиратели твердо поддержат его на второй и третьей. Предпринятая в последнюю минуту попытка склонить мнение съезда на сторону Стивенсона полностью провалилась. Лидеры партии приступили к традиционному процессу зализывания ран, к которому с энтузиазмом примкнул и выдвинутый кандидат.

Но главная польза была в том, что это обещало стать одним из немногих важнейших поворотных пунктов его карьеры. Кандидатом в вице-президенты он предложил Линдона Джонсона, несмотря на то, что его брат Бобби и все остальные, к кому он обращался с вопросом, убеждали его не делать этого. Так же, как и в случае с изменением решения Стивенсона в 1956 году, это действие было несколько неожиданным, но, возможно, тому есть вполне логичное объяснение: Кеннеди произвел свои обычные хладнокровные расчеты и понял, что Джонсон будет полезен более, чем любой другой претендент. Демократам было важно усилить свои позиции в Техасе и на всем Юге (где Никсон и Эйзенхауэр зашли опасно далеко в 1956 году), и только Джонсон мог им это гарантировать. Допускал ли Кеннеди, что он примет предложение — другой вопрос, но у Джонсона были свои причины так поступить. Его прекрасное исполнение роли хозяина Сената при известном президенте-республиканце невозможно было повторить, если бы он был при демократе или даже при Ричарде Никсоне; время шло, а вице-президентство как национальный институт могло дать ему шанс покончить с его отождествлением с определенным местом и заново оформить верительные грамоты (это был человек, заявивший в первые 24 часа после смерти Кеннеди: «фактически, откровенно говоря, Джон Ф. Кеннеди был несколько консервативен, по-моему мнению» [54] . Таким образом, он ухватился за предложение Кеннеди, которое тот сделал, чтобы поддержать перешедших на его сторону. В пользу этого решения было много других аргументов, помимо предвыборных соображений. Джонсон столь же хорошо разбирался в делах, как и президент, и, вероятно, был наиболее подходящим демократом, который мог принять должность, если бы что-то случилось с Кеннеди; выбор пришелся по душе Сэму Рейберну, спикеру Палаты Представителей (однажды он пришел взглянуть на это, что было наилучшим способом не допустить Никсона к Белому дому), Гарри Трумэну и всей остальной старой гвардии; кроме того, это устраняло Джонсона как возможный источник проблем в Сенате. Либералы, которым некуда было отступать, научились жить с этим выбором. Этого нельзя было сказать о Роберте Кеннеди. Он и Джонсон испытывали друг к другу взаимную неприязнь, и с тех пор она постепенно росла, способствуя, возможно, осознанию Бобби того, что в этом важном вопросе Джек не доверял ему полностью, скорее, манипулируя им. Последствия были далеко идущими, но более важно то, что никто не мог предвидеть, что этот выбор позволил Джеку Кеннеди одержать окончательную победу в его программе внутренней политики и одновременно скомпрометировать его собственную репутацию в истории: если бы Джонсон в качестве президента стал проводить прогрессивные преобразования с той быстротой и доведением дела до конца, какой Кеннеди не удалось достичь, то он мог ввергнуть Соединенные Штаты в разрушительную войну, чего Кеннеди сумел избежать. Но такая идея ни у кого не возникла, как только сделка была совершена и съезд сделал свое дело. Для борьбы существовали выборы.

Кеннеди не верил, что большинство американцев, будучи предоставлены сами себе, не предпочтут ему Ричарда Никсона. Но они не были предоставлены сами себе. Никсон тоже был энергичным политиком. Его кандидатура была известна гораздо лучше. Демократы могли его не любить (их излюбленной шуткой было «купили бы вы подержанный автомобиль у этого человека?»), но дурная слава способствовала его известности у публики, и восемь лет его вицепрезидентства он потратил на то, чтобы использовать эту позицию для укрепления своего влияния в Республиканской партии и завоевать уважение не принадлежащих к ней. Он также был последователем чрезвычайно популярного Эйзенхауэра. Это были трудные выборы.

Кеннеди не решился атаковать Айка прямо, но видел свою задачу в том, чтобы выступить против политики Эйзенхауэра столь же твердо, как и против политики Никсона. Потому что, пока он не переубедил избирателей в необходимости изменения политики и команды Эйзенхауэра, он мог почти наверняка проиграть выборы, так как Эйзенхауэр все еще был мощной силой, как показали последние дни кампании, когда президент был в растерянности. Согласно предварительным опросам, Кеннеди убедительно лидировал; это было тем, что Артур М. Шлезингер-мл. назвал «сдержанным незаметным отливом»; Кеннеди тогда же заметил: «На прошлой неделе Никсон запаниковал и побудил Айка заговорить, и в каждом слове слышалось: «Я чувствую, что теряю голоса избирателей» [55] . Он мало что мог сделать, кроме как рассчитывать на искусство Айка (к которому, к счастью для Кеннеди, обратились слишком поздно); но он мог атаковать его репутацию — что и сделал. Появились предостережения по поводу множества совершенных и несовершенных ошибок и тяжести грядущих перемен: «За обманчивым фасадом мира и процветания скрыты опасно растущие, нерешенные, долго откладываемые проблемы, которые неизбежно вырвутся на поверхность в течение ближайших четырех лет во время работы следующей администрации: отсутствие паритета в реактивном вооружении, подъем коммунистического Китая, отчаяние слаборазвитых народов, взрывоопасная ситуация в Берлине и в Тайваньском проливе, ослабление НАТО, недостаток соглашений по контролю над вооружениями и все наши внутренние проблемы с фермерскими хозяйствами, городами и школами» [56] . Эти и другие темы подчеркивались все время в период проведения кампании; сегодня они не выглядят столь убедительными, особенно голословное утверждение об отсутствии паритета в реактивном вооружении. Чтобы быть справедливым к Кеннеди, следует сказать по этому поводу, что относительно вопроса об отсутствии паритета существовало согласие между всеми демократами и даже многими независимыми экспертами: успех Советского Союза в запуске в 1957 году первого космического спутника под тем же названием был большим ударом для американской самонадеянности и вело к тому, что сильно были переоценены как достижения, так и потенциал советской военной технологии. И так или иначе, разуверения бывшего генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра, президента Соединенных Штатов, главы НАТО (Североатлантического союза) и Объединенных экспедиционных войск в Западной Европе не возымели успеха, хотя были хорошо обоснованы. Речи Кеннеди по этим вопросам, произнесенные как до, так и во время кампании 1960 года, с их подчеркиванием определенной и реальной опасности, в настоящее время вызывают у читателей недоумение. В сенатской речи в августе 1958 года он определенно сравнивает 50-е годы в Америке с 30-ми годами в Британии, используя при этом фразу Стэнли Болдуина: «годы, которые съела саранча» [57] (которую он впоследствии приписал Уинстону Черчиллю). В следующем году он приравнял 1959-й к 1939-му году [58] . Сегодня это выглядит безнадежно преувеличенным.

Мы должны напомнить себе, что сейчас нам известно, что Кеннеди этого не сделал: не было войны между Советским Союзом и Соединенными Штатами, а затем советская экономика начала приближаться к своему краху исключительно из-за собственной хронической и неизлечимой неэффективности. И все же непоследовательность и противоречия в высказываниях Кеннеди очевидны; то, что сей факт не был замечен ни самим выступающим, ни его слушателями, возможно, вызывает наибольший интерес. Американцами владело как беспокойство, так и самомнение: они требовали от администрации Эйзенхауэра столь многого и одновременно хотели, чтобы все оставалось по-прежнему; они опасались ядерной угрозы, экономического краха и потери национальной независимости, но, как и их молодой оратор, верили, что современный американский капитализм «может время от времени замедлять свой ход или демонстрировать слабость. Но он способен достичь гораздо больших высот, чем мистер Хрущев когда-либо видел или мог себе представить. Он может создать защиту, которая нам нужна, и школы, и дома, и промышленность — и в то же время помочь сформировать ситуацию могущества и стабильности во всем некоммунистическом мире» [59] . Другое противоречие, скорее кажущееся, чем реальное, но в то же время и более опасное, заключалось в попытке Кеннеди использовать свои предостережения о национальной угрозе и слабости в качестве причины, по которой он настаивал на необходимости переговоров с Советским Союзом. Его точка зрения действительно была проста и заключалась в том, что ядерная война столь ужасна, что обе стороны были весьма заинтересованы в установлении мирных отношений и, следовательно, налаживании дипломатических связей; он не намеревался вести переговоры с позиции слабости, но американцам, как и другим, было легко истолковать его слова неверно, увидеть в нем скорее Чемберлена, нежели Черчилля.

Но тогда выступления сделали свое дело: если Кеннеди не удалось напугать американский народ, заставив поверить, что они стоят на краю самого опасного момента в своей истории, то, по меньшей мере, он убедил самого себя. Но его настойчивость никому не показалась ненадуманной. Тем не менее суждение было таково, что если выборы потребуют обсуждения этих вопросов, то Кеннеди «заслужит проигрыш» (что совсем не то же самое, что сказать о Никсоне, что он «заслужит выигрыш»).

Но существовало три фактора, помогавших Кеннеди, которые подпитывали друг друга и все вместе предали значительность победе на выборах 1960 года. Первым фактором было всеобщее чувство неудовлетворенности и беспокойства в связи со спадом в 1957–1958 годах и кризис в американо-советских отношениях, что подтвердила неудача на встрече в Париже, усугубленная инцидентом с самолетом У-2 (Советский Союз распорядился сбить шпионский самолет У-2, пролетавший над его территорией, и воспользовался этим случаем в целях пропаганды в полной мере). Возможно, американцам трудно поверить, что их мир и процветание будут длиться долго; может быть, по пуританскому обычаю, они хотели наказать себя за то, что им так хорошо жить; как бы то ни было, Никсон не был и наполовину более убедителен, чем Эйзенхауэр. Эти треволнения наверняка помогли демократам (и Кеннеди, как мы видели, постарался сделать их более убедительными и приспособленными к местным условиям), но сами по себе не были решающими. Тем не менее эффект беспокойства был усилен вызовом, брошенным поколением. Начиная с 1945 года, когда солдаты стали возвращаться с войны, в американской политике наметилась тенденция, направленная против существующего порядка, которую с блеском использовал Кеннеди в своей массачусетской предвыборной кампании. Теперь он обратил свой призыв к национальным ценностям, перенеся акцент со слабых сторон на достоинства. «Наша страна молода, — сказал он 4 июля, — созданная 184 года назад молодыми людьми, сегодня она имеет молодое сердце, юный дух, ее благословили новые молодые лидеры обеих партий, обеих палат конгресса и губернаторы всех штатов. Белому дому в равной мере нужны сила, здоровье и энергия этих молодых людей» [60] , и Ричард Никсон был человеком, который не мог этого обеспечить, потому что, хотя, «разумеется», он был молод, но «его подход был устаревшим, как у Маккинли» [61] .

Это обращение к силе и энергии, несомненно, было смелым: публика еще помнила правление Эйзенхауэра, его сердечные приступы и боли в животе, и не знала о проблемах Кеннеди со здоровьем. Тактика имела заметный успех. Кандидатство Кеннеди открыло дорогу молодым смелым идеалистам, многих из которых вдохновили кампании Эдлея Стивенсона. В последнюю неделю своей кампании он выдвинул предложение о создании Корпуса мира. Реакция была незамедлительной и вызвала широкий отклик: пресса одобряла, Ричард Никсон — нет («эта программа внешне хороша, но опасна внутренне») [62] . Это был решающий момент: возможно, более чем на что-либо другое во время кампании, он указывал на то, что Кеннеди собирался сделать. Но Кеннеди также привлек на свою сторону множество не столь альтруистично настроенных бунтовщиков против высшего военного офицерства и высокопоставленных чинов, против всех этих осторожных консервативных старомодных политиков, которые позволили Джо Маккарти так долго действовать, которые полностью предоставили Уолл-стриту и его союзникам управлять экономикой (чаще всего вспоминается высказывание «что хорошо для «Дженерал моторз» — хорошо для Америки»), стояли в стороне, в то время как белый Юг боролся за сохранение превосходства белых и расовую сегрегацию, и казались неспособными понять или вступить в схватку с межнациональными проблемами нового дня. Это было скорее ощущением, чем взвешенным анализом, и Кеннеди прекрасно его использовал не только потому, что мог преподнести себя преемником Эдлея Стивенсона; не могло также принести вреда и то, что лидеры «партии ветеранов» первоначально выдвинули не его. У демократов, как и у республиканцев, был истеблишмент; Кеннеди мог стать претендентом от обеих партий, несмотря на то, что он, в противоположность Никсону, только что вошел в эту среду. И, становясь на очень либеральную партийную платформу, широко изложенную последователями Хьюберта Хамфри, Кеннеди получил все наиболее идеалистическое, прогрессивное и энергичное в американской политике. Ему удалось даже расположить к себе Элеонору Рузвельт.

Но самым драматичным вопросом 1960 года оставался религиозный. Возможно, в 90-годах, когда между и внутри наций религиозный вопрос стал очень настоятелен и горячо обсуждается политика поликультурализма, проще понять, что было многими поставлено на карту в то время. В тот момент, когда американская политика формировалась под влиянием расового, классового и внешнеполитического вопросов, многим наблюдателям и участникам было трудно увидеть за страстями, поднятыми «религиозным вопросом», что-то, кроме атавизма и устаревших взглядов. Сегодня, когда нам все время настойчиво напоминают о силе религии как пути индивидуального и социального отождествления, мы можем осознать огромную важность кандидатства и победы Кеннеди для понимания Соединенных Штатов в 1960 году, а также того, с помощью каких инструментов убедительно удалось добиться небольшого, но подлинного социального прогресса.

Сенатор Юджин Маккарти, слегка угрюмый и, несомненно, искренний обозреватель жизни семьи Кеннеди, заметил с сожалением, что кандидат-католик был очень неважным католиком. Эго было неправильно. Пожалуй, не считая сестру Кэтлин, которая вышла замуж за пределами США и за человека другой веры, Джек был очень привержен в вопросах веры и, хотя в своей частной жизни не являлся образцом христианина, но добросовестно придерживался ритуалов веры, молясь, регулярно ходя к обедне и искренне наслаждаясь хорошей проповедью [63] . Он отказывался подавать себя как кандидата-католика, говоря, что не уверен, что проголосовал бы за себя в этом случае, но, несмотря на советы, был готов публично отстоять право католика на выдвижение своей кандидатуры на пост президента. Он мог открыто обсудить эту тему и серьезно ответить на все вопросы, касающиеся предмета, даже самые глупые. Эта политика обернулась добром и оказалась хорошим упражнением в самоопределении. Нравилось ему или нет, он был кандидатом-католиком и ему пришлось взять на себя ответственность этой роли. Не то чтобы действительно не хотелось этого делать: его неприятие сектантской политики было искренним, но он имел в виду прежде всего уши протестантов. Это не объясняло всего. Его ощущение себя членом преследуемого религиозного меньшинства было очень прочным; он не собирался предавать своих людей, дипломатично обыграв религиозный вопрос, далее если бы у него была такая возможность, чего, тем не менее, не было.

Протестанты Соединенных Штатов успешно себя защитили в 20-е годы нашего столетия, когда настояли на своей идее Америки как республики, проведя ограничительный Закон об иммиграции в 1921 году, а в 1924-м разгромив Эла Смита. С тех пор они постепенно утратили свои завоевания: Франклин Рузвельт отменил запрет и ввел иудеев и католиков в самый центр федерального правительства, и с 1945 года обе группы, особенно католики, добились огромных преимуществ в предвыборной политике: даже Филадельфия стала демократической. Пришло время, когда белые протестанты обнаружили, что они являются просто другой этнической группой, вместо того, чтобы, как когда-то давно, считаться американцами. Можно было ожидать некоторого роста социальной напряженности, даже насилия; но был принят закон о несанкционированных действиях. Благодаря Закону об иммиграции (одной из мелких обязанностей Кеннеди была их корректировка или отмена) доля иностранцев в США снизилась с 13 % в 1920 году до 5,6 % в 1960-м, в то время как численность населения возросла со 106 миллионов до 179. В этнических и религиозных вопросах разногласия сменились растущей стабильностью; одно за другим выросло два поколения американцев, которые за время «Нового курса» и большой войны за демократию научились стыдиться предубеждений, как показало предварительное голосование в Западной Вирджинии. Одним словом, Кеннеди втолкнули в открытую дверь, но это не уменьшило необходимости политической смелости и не избавило предприятие от риска историки сейчас обсуждают этот вопрос так же, как это делали журналисты и политологи в то время, но наиболее вероятно то, что религия Кеннеди почти стоила ему выборов. Было ясно, что его кандидатура — смелый и неизбежный вызов одному из самых старых, могущественных и наименее терпимых американских предрассудков.