Чтение онлайн

Поэтому неудивительно, что те, кто пережил горькое крушение иллюзий тех лет, когда правительство США слишком часто уличали в несправедливости, крючкотворстве и коррупции, начали искать не только официального объяснения убийства Кеннеди, но приемлемый отчет администрации Кеннеди. Линдон Джонсон, как представляется, систематически обманывал американский народ, Никсон лгал без тени стыда. Если таково было состояние демократического правительства в 1974 году, то почему следовало верить, что одиннадцать лет назад оно было лучше и что Джон Кеннеди превосходил своих преемников?

Американский республиканизм был обманом, которым манипулировали политики, генералы, крупные бизнесмены, организованная преступность и такие низменные институты, как ФБР и ЦРУ, в собственных целях. В таком настроении ревизионисты приступили к работе.

Теоретики убийства привлекали к себе самое пристальное внимание. Вера в заговоры различного рода всегда была сильна в Соединенных Штатах, которая являлась привлекательной как для того, чтобы понять реальность, так и чтобы этого избежать. Рвение первых американских революционеров питала вера в заговор между британцами и их марионетками в Новой Англии; другая вера в заговоры — рабов и аболиционистский — широко поддерживалась во время гражданской воины: большое влияние на политику XX века оказала также вера в «красную угрозу». Ни один из этих голословных сюжетов ныне не признан историками: как мифы они являются одними из многих черт прошлого, которые требуют своей интерпретации и объяснения. Так же было и с далласским заговором, но, вопреки всей трудности для объяснения, он имеет долгую предысторию.

Отчет комиссии Уоррена предлагает критикам простую цель. Парадоксально, но если бы Освальд дожил до суда над ним, тем меньше стало бы известно об этом случае, но приговор о виновности все же было бы трудно опротестовать: даже после первого суда над О. Дж. Симпсоном трудно представить, какие слова адвоката в защиту можно было найти, чтобы выдержать допрос в суде, или сам Освальд предоставил бы убедительное доказательство своей невиновности. Но комиссию интересовал не только вопрос о том, виновен или нет Освальд. Также следовало поработать историкам, чтобы дать насколько возможно полный отчет определенного события; их заключение было менее важным, чем их аргументы и умение обращаться с доказательствами; к несчастью, но неизбежно (как ожидали некоторые профессиональные историки) эта работа была полна неоконченных версий, нелогичности, пробелов и противоречий как в представленных свидетельских показаниях, так и в анализе участников комиссии. К здравому смыслу это не имело отношения: вина Освальда была доказана более чем достаточно, неоконченность версий не могла повлиять на эту основную точку зрения. Но спорщиков одолевал скептицизм по поводу того, что здесь не может быть безобидных ошибок. Кажущиеся или реальные слабые места отчета комиссии Уоррена проявились, во-первых, в очевидной некомпетентности, и позже — в доказательстве существования заговора. В обоих случаях следовало отвергнуть отчет (хотя критики продолжали упорно полагаться на опубликованные исследования), питавший многочисленные дикие фантазии. Как утверждалось, Кеннеди был убит мафией, или Кастро, или кубинцами, которые были настроены против Кастро, или ЦРУ, или ФБР, или Пентагоном. Предубежденность этих гипотез становится ясной, если мы заметим, что никого, кроме, возможно, ЦРУ, серьезно не занимала идея о том, что Освальд, в прошлом перебежчик из Советского Союза, явный марксист, имеющий русскую жену, мог быть орудием КГБ.

Некоторое время, проведенное Освальдом в России, лишило его иллюзий относительно советской системы, тем не менее он называл себя марксистом до последних дней (или до того, как началось полицейские дознание). Он счел, что ему невозможно поступить в сильно сократившееся войско крайне левых американцев, несомненно, по той причине, что оно едва ли существовало в Новом Орлеане или Далласе — двух городах, где он жил после своего возвращения из России; кроме того, он был плохо образован, тщеславен и не особенно умен. А черта насилия, присущая его личности, привела его к тому, что он стал убийцей. Он пытался убить бывшего генерала правой ориентации Эдвина Уолкера до того, как выбрал целью Кеннеди. На первый взгляд, оба преступления выглядят противоречащими друг другу, так как Кеннеди был либеральным президентом (который уволил Уолкера из армии) и сознательно старался преумножить наследие Франклина Рузвельта и Гарри Трумэна, и, возможно, в 1963 году его влекло к левым быстрее и решительнее, чем он ожидал. Но, с точки зрения Освальда, в этом не было противоречия. Каковы бы ни были его реальнее мотивы, он мог себе сказать, что убить Уолкера или Кеннеди — значит нанести удар по капитализму; возможно, он не осознавал, что в следующей за Кеннеди машине был Линдон Джонсон, или он понял это позже.

Для многих левых было невозможным принять такое объяснение случившегося. Даллас был знаменит своими капиталистами, которые добивались успеха, и самыми невероятными предубеждениями правого толка в Соединенных Штатах. Не могло быть совпадения в том, что либеральный президент, защитник гражданских прав и сторонник ослабления напряжения с Россией, был убит во время визита в этом определенном городе. Это было первым общим предположением; это стояло и за отказом Жаклин Кеннеди сменить одежду с пятнами крови: «Пусть они видят, что сделали» [345] . Затем настало время разоблачения Освальда, целью которого было подтвердить всю ту клевету, которую в течение поколений распространяли левые и правые. Леваки были убийцами, нигилистами, сумасшедшими фанатиками, опасными неамериканцами. По крайней мере, таким был Освальд. Поколение, которое вышло из тени маккартизма и которому до сих пор уделял внимание Дж. Эдгар Гувер, подвергло сомнению прочность параноических иллюзий своих врагов; они были уверены, отвергая это, несмотря на доказательства, но некоторые ушли так далеко, что исказили, придумали или дали другую интерпретацию свидетельствам, чтобы уменьшить роль Освальда в истории с убийством, а если это невозможно, то, по крайней мере, изобразить его как обыкновенного простака.

Как только начались споры вокруг отчета комиссий Уоррена (возможно, с публикацией в 1966 году работ Марка Лэйна «К приговору суда» и Эдварда Джея Эпштейна «Дознание»), за дело взялись маньяки, сентиментальные люди, оппортунисты, сумасшедшие, мистификаторы, преступники, шарлатаны и уфологи. Их усилия были так прилежны, что неудивительно, что через некоторое время американцы уже не верили, что Освальд действовал один, хотя не было согласия в том, кто ему помогал. Есть надежда, что эта иллюзия умрет, как только возобладают такая убедительная информация и высшая логика, как в книге Джеральда Познера «Дело закрыто». Тем временем студенты-американцы могли отметить факт, что теоретики, придерживавшиеся версии заговоров, делились на два лагеря: в одном находились те, кто надеялся, что, когда все станет известно, справедливость наконец восторжествует и их вера в свою страну будет восстановлена; в другом были те, чьей целью с самого начала являлось разрушение этой веры, искренность критики придала им внушительность, что безуспешно пыталось сделать американское правительство в 60-х и 70-х годах. Но так как за убийством Кеннеди действительно не стояло никакого сценария (если не считать того, что мы признали Освальда единственным участником заговора), то усилия теоретиков годились только на то, чтобы озадачивать и искажать общественное понимание, каковы бы ни были намерения. Они скорее ослабляли американскую демократию, чем реформировали ее; как убедительно заметил Познер, они также «прощали человека с руками в крови и издевались над президентом, которого он убил» [346] . Они отвлекали внимание от реального смысла убийства, смысла столь ужасного, что многие американцы в спорах вели себя так, как будто не хотели этого знать, в то время как другие, такие, как Уильям Манчестер [347] , отказывались вообще видеть в этом какой-либо смысл. Смысл сводился к факту, что Соединенные Штаты являются страной, где Ли Освальд пожелал убить Джона Ф. Кеннеди и смог это сделать.

Соединенные Штаты — большая страна, но в то же время и деревня. Как бы ни различались ее жители, они все оставались соседями, их жизни постоянно соприкасались. Среди немногих друзей Освальда в Далласе был человек, Джордж де Мореншильдт, которой также являлся и другом родителей Жаклин Кеннеди. Освальд и Джек Кеннеди были связаны не только посредством такого рода совпадением и пулями. Их жизнь молено рассматривать как негатив и позитив одной и той же картинки.

Джон Фицджеральд Кеннеди казался воплощением американской мечты. Молод, красив, богат, умен, атлетичен и сексуален, смешлив, доволен и великодушен — он взошел на президентский престол как принц. Благодаря своему обаянию, смелости и общительности этот католик, наследник Ирландии, политической машины и темных дел бизнеса, защищал свой народ, свою веру, партию, традиции и институты своей страны. Он был самой большой надеждой, которую Америка дала миру [348] . Он был слишком хорош, чтобы быть правдой; Кеннеди был далек от совершенства, и всплывшие факты о его слабостях горько разочаровали критиков, писавших после его смерти; но легенда была достаточно правдива, чтобы объяснить, почему мир испытывал к нему любовь и возлагал на него большие ожидания.

И никакого будущего не было у Ли Харви Освальда. Если бы в американской системе было достаточно проявлений патриотизма, то все события его жизни оказались бы невозможны; в действительности они подтверждали правоту замечания президента Кеннеди, сделанного им во время инаугурационной речи: «Если свободное общество не может помочь многим из тех, кто беден, то оно не будет в состоянии защитить тех немногих, кто богат».

Родители Освальда не выдерживали требований, которые предъявляла к ним жизнь. Отец исчез, когда тот был еще ребенком. Мать два раза неудачно выходила замуж, считая, что трудно удержаться на какой-нибудь работе больше нескольких месяцев, и была не в состоянии воспитать своих сыновей надлежащим образом. Ли никогда не задерживался надолго ни в одной школе, особенно из-за трудностей в общении, его служба в морском корпусе не научила его ничему, кроме умения стрелять; после своего отъезда из Советского Союза он быстро ополчился против него, в Америке он удерживался на работе не дольше своей матери. Это не снимает с него ответственности за его действия и не перекладывает на общество — весьма враждебное; с начала до конца он представляется гнусным человеком, который не заслуживал удачи тех, кто пытался помочь ему и его жене. Но дело в том, что Соединенные Штаты не могли бы спасти его. В определенном отношении он был настоящим американцем, который всегда ищет идеальное общество, «Изумрудный город». Он искал убежища в морском корпусе, в России и Далласе, в последние месяцы жизни он безуспешно пытался податься на Кубу, которая, возглавляемая Фиделем Кастро, представляла еще одно иллюзорное воплощение его надежды. Но ничего не удалось. Это объясняет его тягу к марксизму. Во всем этом проявилось если не реальное, то мысленное бегство от мира, который не принимал его таким, какой он есть, и не оставлял надежды. В эру «холодной войны» для него было естественным обратиться к коммунизму, громко и открыто отрицавшему все, чего придерживалась Америка; это было для него столь же легко, как и для юного Адольфа Гитлера обратиться к антисемитизму в габсбургской Вене. Но мере того, как на него оказывали давление сексуальные, общественные и экономические неудачи, он все дальше и дальше углублялся в мир фантазий, где он представлялся себе очень значительным (многозначительный американизм!) и где были возможны возмездие и триумф. Перемены дали ему возможность реализовать эти фантазии: он начал искать случая появиться героем на месте для дачи свидетельских показаний, почти как убийцы царя Александра». Но это не делало Ли Освальда ниспровергателем американской мечты: это было его существованием.

Возможно, это служит объяснением его убийства. Джек Руби, почти трогательная фигура в данной истории, потерпел почти такой же крах, как и Ли Освальд. Он слишком хотел стать известным. Он хотел быть богатым, знаменитым и приглашенным в круги сильных мира сего — или, во всяком случае, в круги известных. Но в 1963 году он был не более чем владельцем двух ночных клубов в Далласе, долги которых почти сокрушили его, новость об убийстве Кеннеди была воспринята как ужасный удар. Как и Освальд, он спасался бегством в мечтах о том, какой должна быть его страна — местом равных возможностей и успеха. Кеннеди был олицетворением этого. Он также символизировал собой убежище для всех преследуемых, особенно евреев. Руби со всей ясностью осознавал уязвимость этого народа и был рад тому множеству евреев, которых Кеннеди назначил в свою администрацию (хотя в информированности Руби приходится сомневаться, особенно если учесть, что он, как оказалось, не знает, кто такой Эрл Уоррен). Выстрел Освальда оборвал его мечту в то время, когда он переживал финансовый крах. Он начал часто появляться в далласском отделении полиции, где содержался Освальд после ареста, и в конце концов уже более не мог выносить самодовольной усмешки убийцы. Его не следовало допускать близко к Освальду, но департамент полиции Техаса оказался компетентен в защите убийцы не более, чем в защите его жертвы. В традициях лучших времен Руби проявил взрывной характер. «Ты убил моего президента, предатель!» — выкрикнул он и выстрелил. Он был убежден, что действует от имени Америки, и ожидал, что его будут встречать как героя. Он действительно не понимал, что потратит несколько лет, которые ему остались, в жалком состоянии, в тюрьме, убежденный, что в подвалах тюрьмы подвергаются избиению евреи. Он умер от рака в Парклендском госпитале 1967 году.

Нельзя отрицать, что подобные грязные, печальные события отразилась не только на жизни Джека Кеннеди, но и на всех его стремлениях и желаниях, на всем, над чем он работал и чего хотел, о чем мечтал. Он верил в огромный созидательный потенциал политического лидерства и верил в себя как лидера [349] . Нельзя отрицать, что он прилагал все усилия для воплощения своей веры. Здравомыслящий, осторожный, весьма практичный политик, всегда раздражавший своих последователей тем, что не шел так быстро и далеко, как им этого хотелось, тем не менее, он все время старался побудить своих граждан более смело овладевать возможностями, предоставляемыми американской свободой; и он всегда был открыт для новых идей и предложений. Если и были противоречия в его личности, то среди них существовало одно, которое не могло быть решено, так как оно определяет его характер и отчасти объясняет восхищение его современников; оно особенно проявлялось через его острый ум и юмор, этих бесценных помощников в разрешении человеческих трудностей. Через официальное ли красноречие и законодательные предложения, улыбаясь или помахивая рукой из проезжающего лимузина, он завоевывал симпатии сограждан и утверждал президентство в глазах его коллег и соперников. Невозможно сказать, выглядела бы в 1961 году администрация Джонсона или Никсона так же, но было совершенно ясно, что ни один человек, которому удалось позже попасть в Белый дом, не смог поколебать чары Кеннеди. Они старались быть собой, как и Кеннеди: все принималось во внимание в невозможной попытке объяснить неудачу этих усилий. Но Джонсон, продвигая и расширяя программу Кеннеди, пока она не стала его собственной и впервые столь огромной со времен первого срока правления Франклина Рузвельта, проявил себя как очень творческий политик; в равной мере и законодательные успехи первых лет пребывания Никсона у власти не должны быть заслонены двумя катастрофами — Вьетнама и Уотергейта. Репутация этих двух преемников Джека Кеннеди до определенной степени служит подтверждением его взгляда на президентство.