Чтение онлайн

Он выступил против представителей той хорошо известной демагогии, которая приумножила оживленность, абсурдность, коррупцию и жестокость политиков-южан, начиная с конца периода Первой реконструкции. Такие люди, как Вардамэн, Бильбо и братья Лонг умели играть на любви и ненависти, надеждах и страхах, безразличии, предрассудках и амбициях своих избирателей более, чем взывать к их уму, лучшим чувствам и здравому смыслу. Демагогия, чтобы быть честным, была распространена не только на Юге, она существовала и на Севере, хотя и в менее крайних формах, даже в Бостоне. Но демагогия на Юге была опасна потому, что действовала в закрытом обществе [261] . Отчасти из-за того, что умеренные южане так не хотели брать на себя бремя лидерства и выступить за реформы на сцене, с тех пор, как Верховным Судом было принято решение по делу Брауна, доминировали те, кто верил — или притворялся, что верил — и, по меньшей мере, провозглашал, что причина сегрегации все еще не устранена, и это стойкое сопротивление заставит новое поколение упрямых янки отказаться от затеи, как их предшественников 80 лет назад. На выборах дважды победили расисты; Джордж Уоллес из Алабамы так объяснял свою тактику на губернаторских выборах в 1962 году: «Я начал говорить о школах, скоростных дорогах, налогах и тюрьмах — и я не мог побудить их слушать. Затем я заговорил о черных — и они впились в меня глазами» [262] . Политики и избиратели будто старались перещеголять друг друга в сумасшедших фантазиях, замешенных на легендах о прошлом Юга, расовой ненависти, страхе грядущих событий, которые сметут старые пути в забвение, обиды янки, возмущение чувств и действия мафии. Джеймс Мередит вступил в этот вихрь, что потребовало привлечь к делу более умного человека, чем губернатор Росс Барнет из Миссисипи, чтобы удержать контроль и уменьшить последствия.

Но Барнет даже не попытался это сделать. Он продолжал молча сопротивляться. Кеннеди хотели сотрудничать с ним и дальше. Если бы он позволил Мередиту поступить в университет и окончить его, то же самое пришлось бы позволить и другим черным студентам и кризис мирно бы завершился. По каким причинам Барнет согласился бы допустить Мередита в университет? Ни по каким, ответил губернатор: «Я не могу согласиться принять этого юношу в учебное заведение. Я никогда не соглашусь это сделать. Лучше я проведу остаток своей жизни в тюрьме, чем так поступлю».

РОБЕРТ КЕННЕДИ: Штат Миссисипи должен выполнять закон, так как он является частью государства.

БАРНЕТ: Мы были частью государства, но я не уверен, так ли это сейчас.

РОБЕРТ КЕННЕДИ: Вы хотите выйти из Союза? [263] .

Барнет прослыл легендой в конфедеративной армии и пользовался в своем штате большой популярностью. Это доказывало, что торговаться с ним было бесполезно — возможно, к счастью: большие дела нельзя делать тайно, хотя Кеннеди уже сдвинули их с мертвой точки, но о деталях невозможно было договориться, а тем временем злобные утверждения губернатора вызвали бурю гнева и ненависти, которую он не мог ни сдержать, ни проконтролировать. Он появился на футбольном матче в университете Миссисипи (местная команда называлась «Повстанцами университета Миссисипи») и провозгласил под рев и одобрительные крики: «Я люблю Миссисипи! Я люблю ее народ! Я люблю ее обычаи!» (шум аплодисментов) [264] . Огромная толпа студентов чувствовала, что она поняла, в чем состоит ее долг. 30 сентября 1962 года Мередит был препровожден на территорию университета и триста федеральных чиновников названивали в здание администрации, отчасти чтобы ввести в заблуждение (Мередита поселили в одном из студенческих общежитий), отчасти — чтобы создать рекламу федеральным властям. Решив, что все хорошо, в десять часов вечера президент выступил по телевидению, убеждая население Миссисипи, особенно студентов университета, принять закон, который надлежит выполнять: «Честь вашего университета и штата висит на волоске… Позвольте нам сохранить закон и мир, и затем залечить внутренние раны, чтобы мы могли повернуться лицом к проблемам, которые нас окружают… объединимся, встанем как единый народ в знак стремления к человеческой свободе» [265] . Он все еще надеялся, что белых жителей Миссисипи можно побудить к сотрудничеству, и поэтому он ничего не сказал о справедливости случая Мередита, только то, что закон следует проводить в жизнь и исполнять («Американцы могут не соглашаться с законом, но не могут ему не повиноваться») [266] , и польстил их гордости и тщеславию, с восхищением упомянув о белых героях штата, таких, как, например, Л. К. Ламар [267] . Когда двумя часами позже он подписал распоряжение об отзыве национальной гвардии, как поступил Эйзенхауэр в Литтл-Роке, он сказал, что делает это за столом Улисса С. Гранта, но что о распоряжении не должна знать пресса: он не хотел, чтобы неоконфедеративная паранойя разгорелась вновь [268] .

Все эти смягчающие усилия были бесполезны. Немногие из студентов Миссисипи слышали или обратили внимание на его призыв. Еще до того, как он начал говорить, хотя он этого не знал, чиновники поспешили защитить себя слезоточивым газом (им было строжайше запрещено использовать пистолеты: они скрывались за внушительными заграждениями из камней, кирпича) и другими метательной снарядами, исчезли полицейские со скоростных магистралей: губернатор Барнет позже сказал, что им было приказано остаться и поддерживать порядок, но он так часто лгал во время кризиса, что ему трудно было поверить; как бы то ни было, полицейских было немного, и они не имели оружия. У некоторых бунтовщиков было оружие (тридцать лет спустя кажется удивительным, что их было сравнительно немного), с помощью которого они ранили 26 чиновников и убили журналиста и прохожего. Регулярные войска, наконец посланные Бобби Кеннеди, появились с досадным опозданием (еще один минус Пентагону в глазах генерального прокурора и его брата); все это продолжалось до зари. Президент не спал всю ночь: «Я никогда так интересно не проводил время после Бей-оф-Пигз», — отметил он [269] . Генеральный прокурор жестоко себя обвинил за то, что не послал войска по соседству, которые находились в повышенной боевой готовности. Но когда с рассветом войска появились, главное было достигнуто: Джеймс Мередит был зарегистрированным студентом университета Миссисипи — пал еще один бастион сегрегации.

Дело университета приобрело гораздо большую значимость. Это заставило каждого задуматься снова. Сенатор Истлэнл, публично нападая на чиновников за то, что они навлекли проблемы на свои головы собственным «любительством», и по обыкновению рассуждая о «судебной тирании», в частной беседе сказал Бобби, что Барнет вел себя нелепо [270] . Барнет решил, что его политическая карьера окончена, и когда его бывший заместитель Пол Джонсон стал губернатором, он быстро продемонстрировал, что отказался от вызывающей риторики, к которой часто прибегал Барнет в течение всего кризиса. Что гораздо более важно, власти в Алабаме сделали надлежащие выводы. Алабамский университет теперь остался последним университетом в стране, который не осуществил расовую интеграцию, и приближалась его очередь; следовало больше не допустить повторения фиаско, имевшего место в Миссисипи — это было плохо как для университета, так и для дела. «Многие из нас знали, что будущее Юга предопределено и что смешно продолжать пустословное открытое неповиновение», — сказал один конгрессмен [271] .

У обоих Кеннеди был собственный расчет. Это дело вряд ли было рекламой их умения управлять кризисом: они были чрезвычайно рады, что никто из их чиновников не был убит и Мередита не линчевали. С точки зрения политики университет Миссисипи являлся тем, чего Кеннеди стремился избежать больше всего, как повторения Литтл-Рока, с войсками, посланными в южный город (они там оставались, пока Мередит не окончил университет летом 1963 года), и мощно вскипающим негодованием Юга относительно того, что он расценил как еще одно неправомерное вторжение янки. Но шума было больше, чем результата: интеграция высшего образования на Юге шла вперед, но черепашьим шагом и чисто символически.

Мартин Лютер Кинг и другие черные лидеры ощущали, что президент упускает время, не используя этот случай для того, чтобы воззвать к справедливости: все, о чем он говорил, сводилось к тому, насколько важно слушаться закона. Кинг чувствовал, что гражданские права «больше не господствуют в сознании нации» [272] . Президенту следовало забыть об эпизоде с Меридитом и о потенциально опасных политических последствиях для него самого, его программы и его партии, обращаясь к этому как можно реже.

Он поддерживал такое положение дел в течение нескольких месяцев. Он позволил пройти столетию провозглашения освобождения (1 января 1963 года) без президентского одобрения и сделал все для того, чтобы информация о большом приеме черных лидеров в Белом доме по случаю дня рождения Линкольна не попала в белую прессу [273] . (Мартин Лютер Кинг, А. Филип Рэндольф и Кларенс Митчелл не бойкотировали это событие). Он был занят другими президентскими делами, особенно кубинским ракетным кризисом и выборами в конгресс. Невозможно восхищаться столь неблагородным поведением, но это — одна из черт, которых время от времени требуют от демократических политиков их менее благородные избиратели. Даже когда он подписывал Закон об избирательном праве в 1965 году, Линдон Джонсон точно предсказал, что демократы не будут существовать для Юга еще в течение тридцати лет; его предшественника, возможно, не следовало обвинять за попытку избежать судьбы. Правильно или нет, он не должен был отказываться от усилий, которые оставались на его долю.

И все же в его позиции и расчетах произошел фундаментальный сдвиг. Он начал видеть Юг в его истинном свете. Так, после шума, поднятого вокруг случая Меридита, «он особенно хотел знать, правда ли, что все, чему его учили и чему он верил относительно зол реконструкции, действительно было правдой» [274] . Уже в феврале 1962 года он встретил Дэвида Дональда из Гарварда, одного из самых авторитетных историков периода гражданской войны, и начал понимать, что его собственные знания этого периода устарели по меньшей мере на двадцать пять лет. Сразу после событий вокруг университета Миссисипи он принялся читать работы К. Ванна Вудварда, включая, несомненно, «Необыкновенную карьеру Джима Кроу», основополагающую книгу по вопросу о движении за гражданские права [275] . Летом 1963 года, когда лист противозаконных действий на Юге пополнился новыми убийствами, он был готов поверить Артуру Шлезингеру, который сказал: «Я не понимаю Юг»; признать свою некомпетентность — это начало мудрости: «Я начинаю верить, что Тедиес Стивенс был прав. Меня всегда учили смотреть на него как на человека ошибочных взглядов. Но когда начал разбираться во всем этом, то удивился, как иначе можно было к этому отнестись» [276] . К тому времени он стал понимать, что безнадежно, даже аморально, пытаться дальше поддерживать компромисс с лидерами сегрегационистов, и что вместо этого он должен был подхватить знамя старых радикалов и укрепить Вторую реконструкцию. Это имело смысл даже политически: если он не мог выиграть на Юге, то ему удавалось сплотить Север.

Внешние силы продолжали вести его по пути, которым он должен был следовать. Он был популярен среди простых черных, но лидеры хотя и легко поддавались его обаянию, все более становились скептичны к его действиям. Он считал, что недостаточно хорошо выполняет свои обязанности, особенно когда республиканцы принимались это обсуждать. 28 февраля 1963 года, две недели спустя после приема по случаю дня рождения Линкольна, он направил в конгресс специальное послание по гражданским правам, в котором хвалился достижениями последних двух лет в этой области и призывал законодательные органы совместно с исполнительной властью по окончании редакции провести новый закон об избирательном праве и ускорить рассмотрение исков по этому закону; он попросил фонды помочь продолжающейся десегрегации общественных школ. Это был первый билль о гражданских правах, когда-либо предложенный, и тот факт, что Кеннеди вообще выдвинул предложения, показывает, как далеко он продвинулся со дня инаугурации. Но для лидеров движения по гражданским правам этого было недостаточно. Рэндольф начал планировать большой марш в Вашингтоне, чтобы оказать давление на конгресс, и если необходимо, то также и на Белый дом; Кинг последними штрихами заканчивал план основной кампании в Бирмингеме, штат Алабама; который он называл «самым сегрегированным городом в США» [277] .

Бирмингемская кампания была самым героическим моментом в революции гражданских прав, целью было игнорирование законов господства белых и побуждение города к принятию десегрегации посредством сидячих забастовок, экономических бойкотов и массовых демонстраций; магазины были опустошены, а тюрьмы — заполнены; давление постоянно росло, заставляя городскую элиту уступить. Пройдя долгий и трудный старт, преодолев огромные препятствия, план наконец заработал. Мартин Лютер Кинг был посажен в тюрьму, где создал свой шедевр «Письмо из Бирмингемской тюрьмы», в котором обосновывал свою стратегию и тактику. Один очень опасный образчик подобной тактики — крестовый поход против детей — оказался достаточно действенным: тюрьмы были переполнены, вокруг них собирались толпы, и «бык» Коннор дал выход своему гневу, послав вооруженных полицейских: одних — с пожарными шлангами, других — с палками на цепях и злобных полицейских собак против женщин и детей. Вся Америка видела, что происходило: телевидение стало новым мощным средством, сделав всех участниками событий. Президент сказал, что зрелище его угнетает, и подтвердил то, что сказал ранее: «Я не прошу о терпении. Я прекрасно могу понять, почему черные Бирмингема хотят, чтобы их попросили быть терпеливыми» [278] . Послание Мартина Лютера Кинга наконец задело его за живое. Но что дальше? В Бирмингеме наконец было достигнуто соглашение между обеими сторонами — благодаря стараниям ведомства Берка Маршалла, помощника главного прокурора штата, начальника отдела по гражданским правам, но в других местах Юг содрогался: до конца лета было арестовано 14 000 демонстрантов [279] . Как считал Бобби Кеннеди, федеральному правительству было невозможно защитить всех: это нельзя было сделать, так как для этого не существовало ни легальных, ни физических путей и способов. Следовало обрубить самые корни. 1 июня, на встрече со своими ближайшими советниками, Президент Кеннеди объявил, что он пошлет в конгресс основной билль по гражданским правам. То, что казалось немыслимым и недостижимым два года назад, теперь стало предметом усилий. И единственно возможным выходом.