Чтение онлайн

Президенту это не нравилось. На встрече 1 июня он был очень раздражен [280] , так как знал, что принимал решение, которое уже само по себе могло разрушить его президентство. Даже после его предложений, посланных в Капитолий, он сказал генеральному прокурору (который один из всего внутреннего окружения поддерживал этот поступок): «Вы думаете, мы поступаем правильно?.. Посмотрите, в какие неприятности нас это вовлекает» [281] . Он немного шутил: в своей обычной манере, Кеннеди прибег к несерьезности, чтобы справиться с эмоциональным напряжением в кризисе. Как ему пришлось убедиться, он был прав. По предложению Линдона Джонсона администрация лоббировала каждого члена конгресса до того, как билль был официально представлен; президент ждал политически благоприятного момента, чтобы объявить о своей новой позиции. И такой случай представился с помощью Джорджа Уоллеса.

Два черных студента, Джеймс Гуд и Вивиан Мэлоун, подали вступительные заявления в таскалусский филиал Алабамского университета, и это учебное заведение, откладывая как можно дальше окончательное решение, в конце концов их приняло: здесь знали, что не следовало повторять пример Миссисипского университета, игнорируя закон. Они очень надеялись, что повторения беспорядков, подобно инциденту в случае с Отрин Люси, или — что хуже — с университетом Миссисипи, не будет; но события нельзя было проконтролировать. Уоллес второй раз поклялся противостоять и игнорировать федеральные власти, если они попытаются зарегистрировать Гуда и Мэлоуна, как Мередита: «Если придет постановление суда, то я поставлю себя, вашего губернатора, таким образом, чтобы приказ федерального суда был направлен против вашего губернатора. Я не должен придерживаться подобных незаконных приказов федерального суда, даже если мне придется встать в школьных дверях, если будет необходимо» [282] . Вопреки огромному давлению со стороны федерального правительства и многих рассудительных алабамских бизнесменов, Уоллес твердо держался своего слова, и когда подошел день регистрации студентов, Кеннеди опять мобилизовал национальную гвардию; на сей раз он должен был быть уверен, что бездействие, как в случае с университетом Миссисипи, не повторится. В этом деле гарантом того, что в Таскалусе на будет трудностей, у Кеннеди имелся союзник — сам губернатор Уоллес. Он прекрасно знал, что Алабама не может успешно противостоять федеральному правительству, и что если бы там произошел бунт, то его политические амбиции (которые были огромны) стали бы недостижимы: он оказался бы в забвении, как и Росс Барнет. Он решил разыграть представление: он встанет в школьных дверях (или, по меньшей мере, в дверях здания университетской администрации) и будет яростно протестовать, после чего отойдет в сторону с трогательным видом жертвы тирании янки. Сердца простых жителей Алабамы будут на его стороне, его репутация горячего защитника будет подтверждена, и, как только студенты зарегистрируются, вопрос интеграции наконец будет поставлен на обсуждение. Таким образом Уоллес постарался сделать так, чтобы не вмешался ку-клус-клан и студенты университета вели себя надлежаще. Кеннеди создал союз национальной гвардии в Алабаме, и представление началось. Николас Катценбах, заместитель Бобби Кеннеди, появился со студентами на территории университета; Уоллес встал в дверях, выкрикивая вызывающие лозунги, и затем уступил дорогу; Джеймс Гуд и Вивиан Мэлоун были зарегистрированы. Кеннеди стало легче, он был удовлетворен, и вечером того же дня импульсивно решил выступить по телевидению с обращением, объявив о своем решении выдвинуть подробный билль о гражданских правах. Он наконец победил и управлял событиями, не только реагируя на них, и он решил использовать победу.

Речь была одной из самых важных и эффективных, которые Кеннеди когда-либо произносил, и в то же время одной из наименее лакированных. Его решение выступить оказалось сюрпризом для Теда Соренсена, и у него не оставалось времени, чтобы подготовить нечто большее, чем набросок. За несколько минут до выступления Кеннеди и его советники поколдовали над текстом, и затем он появился перед камерой. Это было неважно. Теперь он был столь опытен и уверен в себе как оратор, что был способен сымпровизировать все обращение, скомпилировав его из отрывков. Оно не звучало столь впечатляюще, как другие его речи, но убежденность Кеннеди, что пришло время действовать, чтобы исправить ошибки прошлого, взяла верх и набирала силу по мере того, как он работал над задачей, которая становилась все настоятельнее и неотложнее. Соренсер указывал, что в речи было мало из того, о чем Кеннеди говорил раньше (кроме не теряющего важности упоминания о всеобъемлющем билле о гражданских правах), но никогда ранее он не высказывался с такой убежденностью и столь развернуто перед огромной аудиторией — американским народом [283] . «Прежде всего мы столкнулись с моральным вопросом. Он стар, как манускрипт, и ясен, как американская конституция… Это единая страна. Она стала единой благодаря нам и всем людям, которые сюда пришли, имея равные шансы на развитие своих талантов. Мы не можем сказать 10 процентам населения, что у них не будет этого права, что их дети не получат шанса развивать таланты, которые у них есть; единственный путь, с помощью которого они получат свои права, — это выйти на улицы и участвовать в демонстрациях. Я считаю, мы должны им и себе обеспечить жизнь в лучшей стране, чем эта» [284] . Речь имела огромный успех, количество писем в Белый дом возросло в четыре раза. Одно из них пришло от Мартина Лютера Кинга: «Это было одним из самых красноречивых, глубоких и определенных воззваний в защиту справедливости и свободы всех людей, когда-либо сделанных президентом. Вы горячо говорили о моральном вопросе, который был частью борьбы за интеграцию» [285] . Это действительно было так. Джон Ф. Кеннеди был вовлечен в эту борьбу надолго.

События были далеки от завершения, и тот же вечер, когда Кеннеди произносил свою речь, в Миссисипи был убит Медгар Иверс. В течение лета по США прокатилось несколько волн демонстраций; повсюду накалялись чувства. В сентябре в начале учебного года почти в каждом штате школы были мирно интегрированы; исключением оставалась Алабама, где губернатор Уоллес вновь прибег к своим мелким хитростям. Он послал в четыре города войска штата (в том числе в Бирмингем), чтобы задержать открытие учебного года. Но, благодаря предписанию суда, он отозвал войска, заменив их на национальных гвардейцев; Кеннеди федерализовал гвардию и приказал гвардейцам оставить школы. Уоллес еще раз попытался играть на публику, но не достиг ничего, кроме популярности среди крайних консерваторов в Алабаме и на остальном Юге; но он возбуждал страсти, которые следовало охлаждать: 15 сентября в Бирмингеме в церкви для черных взорвалась бомба, убив четырех маленьких девочек. Возник бунт, в результате которого были застрелены еще двое афроамериканцев: один — пытаясь бежать, а другой — тринадцатилетний мальчик — в результате беспорядочной стрельбы, поднятой двумя скаутами, возвращавшимися с собрания сегрегационистов. Впоследствии они не могли объяснить свои действия: они просто повиновались импульсу опробовать свои новые пистолеты на мальчике, едущем на велосипеде [286] .

Было ясно, что Америка неверными шагами идет к ужасной пропасти; но центр действия теперь переместился в Вашингтон. Целью администрации Кеннеди и организаций по гражданским правам был конгресс. Суды и исполнительная власть сделали или делали все от них зависящее; это был поворотный момент в законодательстве. И билль, который Кеннеди отослал 20 июня, был написан так, чтобы не вызвать сопротивления: смелый шаг, который, тем не менее, с осторожностью и консерватизмом (не имеет значения, по отношению к республиканцам или демократам) мог без особых жертв поддержать принципы или навлечь на себя гнев его избирателей. Билль включал в себя февральские предложения (по которым, как сухо заметил президент в своем специальном послании, ни один парламент еще не имел счастливой возможности проголосовать) [287] ; он также добавил предложения, объявляющие вне закона расовую дискриминацию в общественных местах (в гостиницах, ресторанах, кафе, театрах, кинотеатрах и так далее); сильно упрочившаяся власть генерального прокурора способствовала рассмотрению исков, касающихся десегрегации; была запрещена расовая дискриминация в программах, получающих помощь на федеральном уровне, и учреждена Комиссия по предоставлению равных прав в получении работы, контролирующая правительственные контракты. Как впоследствии обернулось, Закон о гражданских правах, принятый год спустя, был значительно строже в отношении мер, предпринятых против дискриминации в области трудоустройства [288] ; он был слабее, не предусмотрев никаких шагов против расового неравенства в школах или колледжах, как того хотел Кеннеди; но в целом закон повторял билль, отстаивая мнение человека, который предложил его первым.

Но если президент предлагал, то законодательные власти утверждали. Пришло время настоящей проверки умения Кеннеди управлять конгрессом, и иногда казалось, что он полностью неспособен с ним справиться. С июня до конца октября все внимание было обращено на судебный комитет, на чье рассмотрение администрация отослала билль. Возможно, предстояло выдержать еще одну битву с комитетом по урегулированию: Кеннеди опять пришлось понять (вслед за Эмануэлем Селлером, председателем комитета, предоставляющим запутанным вопросам решаться самим по себе), что увенчанные славой ветераны конгресса, со всей их властью и опытом, часто были неспособны выполнить свои оптимистичные обещания. Даже Лэрри О’Брайен соглашался, что он слишком надеялся на них. И все же в итоге основная цель была достигнута.

Кеннеди знал, что у очень строгого билля не было шанса ни в Палате Представителей, ни в Сенате. Ошибка Селлера была в том, что он позволил своему подкомитету поправить билль администрации, пока он не стал слишком радикальным для исполнения; ситуацию могли спасти только в комитете, и только с помощью республиканского руководства — Уильяма М. Мак-Каллока и Чарли Халлека, лидера меньшинства. Они запросили цену за свою помощь: они настояли не только на том, чтобы стать полноправными участниками в написании билля, но и получить полномочия от общества на эти действия. Это было небольшой ценой, и Кеннеди с радостью согласился, одновременно обрушив все возможное давление на своих неуправляемых демократов. В результате 29 октября исправленный билль был выпущен комитетом, и первый барьер в конгрессе был преодолен. Кеннеди это чрезвычайно радовало: новый билль был строже, чем тот, который он подписывал, но лишь настолько, чтобы избежать опасности. Он немедленно сделал публичное заявление: «Этот билль — всесторонний и исчерпывающий… С самого начала принятие эффективного билля по гражданским правам потребовало того, чтобы частные и политические различия были отставлены в сторону перед надвигающимся национальным кризисом. Эта деятельность была осуществлена под руководством спикера Палаты Представителей Джона Мак-Кормака, лидера меньшинства палаты Чарльза Халлека, председателя комитета Эмануэля Селлера и главы меньшинства Уильяма Мак-Каллока» [289] . Следующую битву следовало выдержать, забирая билль из комитета по урегулированию, но с руководством республиканцев, поддерживающих то, что теперь являлось определенно двухпартийным биллем. Кеннеди мог обоснованно надеяться преодолеть и этот барьер, у него также имелось обещание Дерксена о поддержке республиканцами в Сенате на заключительном голосовании, и таким образом устранялось одно из лучших вариантов оружия южан — обструкция.

Вряд ли что можно к этому добавить. Никому не известно, что бы произошло, если бы Кеннеди не был убит. Сегодня ясно, что многое следовало сделать иначе, но стоит заметить, что даже когда у власти находился Линдон Джонсон с его удивительными способностями, билль о гражданских правах стал законом не раньше лета 1964 года. Приз, который получил президент Джонсон (отчасти это было вызвано памятью о его предшественнике), мог не завоевать президент Кеннеди. С другой стороны, могло быть и иначе. Он и его команда в самом начале допустили несколько серьезных промахов, стараясь провести билль через судебный комитет, но по мере того, как они это делали, начали разбираться в вопросе и в итоге достигли успеха. Нет определенной причины полагать, что эти очень умные, способные люди, в чьих руках была сосредоточена власть и влияние президентства, не могли решить этот вопрос как следует на последующих стадиях. Либералы в конгрессе так не считали, но их политические суждения мало что содержали по сути, их неподатливость являлась одним из главных препятствий иа пути Кеннеди.

По крайней мере, никто не может отрицать, что Кеннеди начал процесс, который столь триумфально привел к подписанию Закона о гражданских правах в 1964 году и Законам об избирательном праве в 1964 году. Поэтому лучше всего его будет запомнить во время большого марша в Вашингтоне 28 августа 1963 года. Это событие первоначально планировал А. Филип Рэндольф — как мы видели, для того, чтобы оказать давление на президента. В августе в этом больше не было необходимости; целью этой огромной демонстрации лоббирования являлся конгресс, успешным результатом чего стало объединение различных избирателей движения за гражданские права в единое действие (в то лето существовала реальная опасность, что движение рассеется и потеряет свою силу из-за некоординированного и, возможно, насильственного буйства на улицах, тем самым отдалившись от основных белых союзников, которые были выведены на сцену благодаря жестокости «быка» Коннора). Кеннеди сначала марш беспокоил, он боялся, что это принесет какой-нибудь вред; но вдруг ему стало ясно, что марш все равно состоится, независимо от того, насколько он будет в это вовлечен и возьмет на себя руководство этим действием. Когда в Вашингтоне появилось более 200 000 демонстрантов, то им разрешили делать все, кроме как бить в барабаны и разбрасывать листовки. Федеральное правительство обеспечило наибольшую доступность получения медицинской и санитарной помощи, холодных напитков и других возможностей, а город принял демонстрантов мирно и после речей около мемориала Линкольна, кульминацией которых стало знаменитое выступление Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта», лидеров в Белом ломе принял улыбающийся президент. Настроение было хорошим, и Кеннеди, по своему обыкновению, использовал случай для дела. Марш оказался прекрасным случаем для лоббирования — но лоббирования чего? Уилкинс, Рэндольф и Уолтер Рейтер хотели, чтобы президент возглавил кампанию и оказал давление, чтобы билль стал еще строже. Кеннеди (который, как и его брат Бобби, хотел, чтобы существовал билль, а не вопрос об этом) [290] провел их по всем коридорам Палаты Представителей и Сената, предоставив Лэрри О’Брайену объяснить им, как голосует каждый член конгресса. Это будет довольно трудно и безнадежно — если не вернуться опять к двухпартийному биллю, другими словами, уступить позициям республиканцев. Ни одна сторона не поколебала другую, но они дружески побеседовали и лучше поняли точку зрения друг друга. Это было одно из событий того процесса, который шаг за шагом вел президента к лагерю радикалов.

Если Кеннеди и лидеры движения за гражданские права могли счесть, что им будет трудно друг с другом сработаться, как это обычно бывает у практических политиков и идеалистов, то сомнений в огромной популярности президента среди черных не оставалось. Они считали, что он сделал для них больше, чем любой другой президент со времен Линкольна, и ожидали от него еще большего. И его убийство оказалось для них ужасным шоком. Исследование показало: половина из них беспокоилась, что событие отразится на их работе, жизни и карьере; 81 % опрошенных черных детей чувствовали, что они потеряли «кого-то очень близкого и дорогого». Коретта Кинг (в 1969 году) будет вспоминать, что ничто не тронуло ее сильнее, чем смерть Кеннеди, даже первая попытка убийства Мартина Лютера Кинга. Белые активисты сильнее ощущали, что белое общество их предало, и опасались (несправедливо, как это вскоре обернулось другой стороной), что Линдон Джонсон не будет способствовать продвижению законодательства по гражданским правам. Фред Шаттлсворт, выступая в Нью-Йорке на четвертый день после убийства, отдал Кеннеди должное: «Преданность свободе и мечте черного руководства и страстное стремление угнетенных масс в этой стране были соединены со смелостью суждений Кеннеди, пониманием требований времени и его, желанием сделать конституцию США значимой для всех граждан страны» [291] .

Искренность и справедливость этих слов заставила Тейлора Бранча заметить, что было что-то «исходящее извне» в вовлеченности Кеннеди в кампанию по гражданским правам, которое казалось скорее злонамеренным. Верно, существовала большая разница между личностью, взглядами и приоритетами Кеннеди и черного руководства, но в этом не было ничьей ошибки, и обе стороны старались преодолеть эту разницу, так как они знали, что нужны друг другу. Тот факт, что ни Роя Уилкинса, ни Мартина Лютера Кинга не пригласили на похороны, вряд ли был инициативой Кеннеди, и Кинг, хотя и глубоко задетый, стоял на вашингтонском тротуаре с десятками тысяч других американцев, чтобы увидеть печальный кортеж. Он знал, что, вопреки всем трениям, он и его народ обязаны этому человеку.