Чтение онлайн

Кеннеди вошел в Белый дом в тот момент, когда вопрос о расовом угнетении уже не мог быть далее отложен. Ему нужно было действовать, и он это делал эффективно и (в основном) без принуждения.

Его последователь получил хорошее наследство, что требовало только убежденности, энергии и желания реализовать. Не было причины считать, что любой другой человек, которого бы избрали президентом в 1960 году, мог это сделать и сделал бы лучше, чем он.

Если революция гражданских прав оставила более глубокий след в американском обществе и, возможно, в мировой истории, чем любое другое событие времен Кеннеди, то внимание потомков привлек другой большой кризис 60-х годов — война США во Вьетнаме, которая нанесла рану национальному самосознанию, как ничто другое после Большой депрессии или даже, возможно, гражданской войны. Роль Кеннеди во втором кризисе также была важна, но она стала менее центральной, чем во время революции гражданских прав, и гораздо более спорной. Появилось что-то вроде согласия если не среди профессиональных историков и обычных людей, то среди тех, кого можно назвать классами, придерживающимися своего собственного мнения, и Кеннеди предъявляли столько обвинений в большой национальной трагедии, как никому другому, даже Линдону Джонсону или Ричарду Никсону, но существовало также весомое мнение меньшинства, что он мог и спас бы Америку от ее судьбы, если бы остался жив. Ни одна работа о Джоне Ф. Кеннеди не может считаться законченной без попыток разобраться в том, насколько правдивы эти противоречивые суждения.

Мы должны начать с того, что вьетнамский вопрос действительно существовал, он обсуждался как во времена Кеннеди, так и впоследствии, и с тех пор государственными деятелями, генералами и журналистами было сделано множество выводов.

Индокитай был той частью Юго-Восточной Азии, лежащей между Таиландом, Малайей и Китаем, которую в XIX веке колонизировала Франция. Она состояла из трех государств — Лаоса, Кампучии и Вьетнама, расположенных в низовьях великой реки Меконг. Французская империя потерпела там поражение от японцев в результате их наступления в 1941–1942 гг. и не смогла вновь утвердиться по окончании второй мировой войны, несмотря на огромные усилия старой империалистической державы. Вьетнамцы одержали решающую победу при Дьенбьенпху в 1954 году, после чего Франция сдалась. В 60-х годах французская политика уже не прибегала к военным средствам в Юго-Восточной Азии.

Итак, история этого вопроса достаточно обычна. В 1945 году пришел конец господству всех больших империй, имевших колонии за рубежом, принадлежали ли они Франции, Японии, Британии, Дании, Португалии или — совсем небольшие — Испании; все они прошли через этот процесс, длившийся около тридцати лет, когда надо было возвращать земли их коренному народу. И сразу после победы над Японией Соединенные Штаты предоставили независимость Филиппинам. Империалистические державы постарались уйти не самым худшим образом, хотя не все из них были достаточно мудры, чтобы мирно выйти из игры. Особенно французы не хотели расставаться со своими владениями, участвуя не в одной, а в двух колониальных войнах — в Алжире и Индокитае. Они потеряли обе колонии, так как французское общественное мнение бурно запротестовало против длинного списка понесенных потерь в борьбе, которая представлялась непонятной, ненужной и проигрышной. Наблюдателям следовало счесть оба эпизода поучительными (и некоторые считали). Но на крутом повороте истории они были всего лишь одними из многих.

Деколонизация в Индокитае имела одну черту, которая ее отдаляла, к сожалению, многих заинтересованных в этом, и оказывала определенное влияние на будущее. Антиимпериалистическое националистическое движение во Вьетнаме направлялось вьетнамскими коммунистами. В азиатском контексте это было неудивительно: в то же время коммунисты были у власти в Китае. По иронии, силовой фактор был вопросом престижа для Парижа. Лидер коммунистов Хо Ши Мин хорошо знал Францию. Он был одним из членов Французской коммунистической партии, являвшейся единственной партией во Франции, которая даже теоретически провозглашала деколонизацию. Он был также преданным поклонником американской антиимпериалистической традиции и направил свое бунтарство против Парижа, прибегнув к цитатам из Декларации Независимости. Во время войны он работал с американскими секретными агентами против японцев и впоследствии постоянно стремился к взаимопониманию с Вашингтоном. Ничто из этого не уменьшало тревогу правительства США по поводу того, что Хо Ши Мин продвигался вперед. Франция заявляла о необходимости помощи в ее воине с вьетнамским национализмом. В 1947 году госдепартамент убеждал посла США в Париже, что «Хо Ши Мин прямо связан с коммунистами, и должно стать очевидным, что мы не заинтересованы в том, чтобы колониальные империалистические администрации были вытеснены философией и политическими организациями, созданными и контролируемыми Кремлем» [292] . Кроме того, Франция казалась столь оскорбленной, что ее следовало поддержать в Индокитае, чтобы она могла противостоять Советскому Союзу в Европе. Затем в 1949 голу Китай был захвачен Мао Цзе Дуном и коммунистами. Единый коммунистический заговор, членом которого был Хо Ши Мин, казалось, начался задолго до этого. Вторжение в Южную Корею в 1950 году коммунистической Северной Кореи, действующей по указу Сталина, казалось убедительным доказательством тезиса, объяснявшего непонятную рекомендацию Дина Ачесона президенту Трумэну, что в ответ на вторжение должно быть, в частности, существенное увеличение помощи французам в Индокитае [293] . Францию теперь рассматривали как защиту южного рубежа против общего продвижения «Китайско-Советского блока» в Азии, так что она заслуживала того, чтобы ее поддержали. Не следовало ставить традиционный американский антиколониализм у нее на пути. Впоследствии Соединенные Штаты оплатили около 80 % военных усилий, предпринятых Францией [294] .

Решение помочь французам в Индокитае не обошлось без возражений со стороны госдепартамента. Один из чиновников Дина Ачесона, Джон Оули, предупреждал, что «эта ситуация растет, как ком снега». Ачесон это проигнорировал. Американские ресурсы в Индокитае были незначительны: «Хотя французы жаловались, что наша помощь недостаточна, но поглотить ее способно и гораздо большее предприятие, чем Индокитай» [295] . Госдепартамент и объединенный комитет начальников штабов пришли к одинаковому решению не посылать вооруженные силы США в этот район боевых действий, но Соединенным Штатам теперь следовало поддержать дискредитированный империализм. Несмотря на все перемены, которые произошли в последующие шестнадцать лет, это не повлияло на их решение: Хо Ши Мину следовало противостоять. Поворотный элемент в отношениях Соединенных Штатов с Вьетнамом произошел приблизительно в 1950 году.

Вскоре предостережение Оули получило свое подтверждение. Оно вызвало глубокое противостояние держав, хотя на рациональном уровне все уже изменилось. Когда в 1953 году республиканцы сменили демократов, новый госсекретарь Джон Фостер Даллес утверждал, что целью американской политики в Индокитае является сдерживание коммунистического Китая: «Существует риск того, что, как и в Корее, красный Китай может послать свою армию в Индокитай» [296] . В 1954 году президент Эйзенхауэр обратился к известной «теории домино», когда на пресс-конференции его попросили объяснить «стратегическую важность Индокитая для свободного мира». «Перед вами — ряд стоящих фишек домино, вы трогаете первую из них, и то, что происходит с последней, — это то, что очень скоро произойдет в реальности… тогда нас ожидает, как возможное последствие событий, потеря Индокитая, Бирмы, Таиланда, всего полуострова, затем Индонезии, и вот вам придется говорить о регионах, в которых вы теряете не только материалы и ресурсы, но и многие миллионы людей… реальные последствия для свободного мира невозможно подсчитать» [297] . Другим аргументом, оказавшим впечатление на тех, кто не принимал «теорию домино», был американский престиж, «жизненно важный национальный интерес», который был поставлен на карту. В 1966 году Артур М. Шлезингер-мл. писал: «Наш интерес в Южном Вьетнаме в какой-то мере был создан искусственно, но от этого он не стал менее реальным. Наш стремительный уход сейчас отзовется зловещим эхом по всей Азии» [298] . Другими словами, мы здесь, потому что мы здесь, и американский престиж и американская справедливость требуют того, чтобы мы остались.

В свете всего, что произошло после, кажется почти невероятным, что интеллектуальное обоснование американского долга столь хрупко. Робер Макнамара сражается с этой проблемой на протяжении своих мемуаров (надо сказать, довольно бесцельно) [299] . Причиной, возможно, является устойчивое доминирование так называемой парадигмы «холодной войны» [300] . Изоляционистско-пацифистская парадигма юности Кеннеди была низвергнута, некоторые члены конгресса верили в нее и дальше, и одним из ведущих американских государственных деятелей 50-х и 60-х годов, на чьих взглядах она оставила свой след — только след, — был Эйзенхауэр, который в остальных отношениях стоял на позициях «холодной войны». Парадигма «холодной войны» была развернутым изложением интернационалистского тезиса, что поколение Перл-Харбора боролось за то, чтобы американский народ его принял. Основной предпосылкой было то, что мир и процветание Соединенных Штатов зависели от активного принятия на себя международной ответственности, вплоть до решения начать войну, если необходимо; наименее важная предпосылка состояла в том, что после 1945 года единственным серьезным вызовом этой ответственности был международный коммунистический заговор, побуждаемый властью русских и определенно направляемый Москвой, который активизировался на всех континентах. Явным следствием этого рассуждения было то, что Соединенные Штаты должны противостоять коммунистам где бы то ни было; менее очевидным и, скорее, неосознанным, но сильным выводом было то, что все важные мировые события могли и должны быть объяснены в определениях «холодной войны». Как в 70-х годах сказал Генри Киссинджер, история вращается вокруг оси Восток-Запад, но никогда — Север-Юг.

Эта парадигма хорошо работала, когда Сталин был жив, и еще некоторое время после. Это ограждало государственных деятелей от того, чтобы заново обдумать природу международной системы в каждом кризисе, и являлось очень точной путеводной звездой в области интерпретации и предсказания событий. Она начала разрушаться, когда Китай и Советский Союз поссорились; и сильное нежелание многих официальных лиц Вашингтона (особенно в ЦРУ) принять реальность этой размолвки — они считали, что дело затеяно лишь для того, чтобы ввести Запад в заблуждение — очень ясно иллюстрирует, насколько тесны становились тиски парадигмы «холодной войны».

От этих тисков было невозможно избавиться, пока не была готова новая парадигма, но она уже была близко. Для большей части политически мыслящих людей центральной темой периода после 1945 года была не «холодная война», а то, что очень вольно можно назвать революционизмом третьего мира [301] . За границами игр Запада и крепостей советской империи происходило движение других народов — всех остальных людей. Националисты бросали вызов империалистам, деревня — городу, племена восставали против государств, ислам начал свою войну против западных ценностей, крестьяне воевали против торговой элиты (при этом будучи сами глубоко скомпрометированными вовлечением в старую империалистическую систему) [302] . Приближались события более масштабного порядка, события, которые парадигма «холодной войны» не могла точно интерпретировать и которые в недалеком будущем ни коммунизм, ни капитализм не могли проконтролировать. В этом новом мире власть и ответственность Соединенных Штатов не уменьшались, но под вопросом оказывалась их мудрость. Выяснилось, что США этого катастрофически недостает, и Вьетнам был тем местом, где это проявилось со всей очевидностью.

И все же Вьетнаму предстояло стать самым ранним и простым уроком, в то время как парадигма «холодной войны» постепенно уходила в прошлое. Как нация вьетнамцы были сильно разобщены, раздроблены оставившим свой след колониализмом, племенными, религиозными, политическими, социальными и экономическими различиями. Вряд ли было сюрпризом то, что после ухода французов вспыхнула гражданская война: ситуация имела сильное сходство с крахом, который постиг Югославию в 1990 году. Следовало понять очевидность того, что все эти бедствия имели мало общего с внешним вмешательством. Так, вьетнамцы были крайне националистичными и на протяжении всей своей истории стойко сопротивлялись иностранному господству. Мысль о том, что коммунистический Вьетнам станет марионеткой Китая (или любой другом страны), была ошибочна: Хо Ши Мин и его последователи были националистами еще до того, как стали коммунистами, и очень не доверяли своему северному соседу, который был известен давними империалистическими планами относительно Вьетнама [303] . Китай и Вьетнам начали сражаться друг с другом сразу после окончания Вьетнамской войны. Объединенный, сильный коммунистический Вьетнам под руководством Хо мог создать большие трудности для свои соседей; у Вьетнама были собственные экспансионистские традиции, но само по себе это не угрожало американским стратегическим интересам. И не могло угрожать впоследствии. Но «теория домино» утверждала, что такая угроза не только существует, но и создает большую опасность для Соединенных Штатов.