Чтение онлайн

Судья Каллахан сидит в плюшевом кресле, руки лежат по бокам, ладонями вверх, открывая изуродованные запястья. В его безвольной правой руке лежит знакомого вида нож, пальцы свободно покоятся на скользкой от крови рукояти. Я видел, как Джеймс вертел его в руках, но нож достаточно обычный, чтобы он мог пожертвовать им ради общего дела.

Кровь собралась на кресле под его руками, тёмными реками стекла по ткани и впиталась в дорогой восточный ковёр широкой, липкой лужей. Капли забрызгали ближайшие поверхности, как мрачные знаки препинания.

Предсмертная записка светится на экране ноутбука рядом с ним, открытая и ожидающая.

Я подхожу, осторожно ступая по окровавленному ковру. Доктор Мартин, судмедэксперт, поднимает взгляд от своего набора.

Её выражение мрачно-профессиональное.

— Детектив. Неприятное зрелище для такого раннего утра.

— Следы нерешительности? — спрашиваю я, приседая рядом с телом и сохраняя отстранённое выражение лица.

Я каталогизирую всё: угол ран, характер брызг крови, отсутствие защитных ран на руках, неестественное обмякшее положение, указывающее, что последней борьбы не было.

Мартин качает головой.

— На обоих запястьях по одному глубокому, решительному порезу. Лучевая артерия перерезана. На ноже его отпечатки. Рукоять крепко зажата в правой руке. Угол ран соответствует самонанесению, особенно первоначальный порез на правом запястье, нанесённый левой рукой. В большинстве успешных самоубийств со вскрытием запястий есть следы нерешительности, но не во всех, а смертельные раны часто бывают относительно чистыми. Это укладывается в версию самоубийства.

Версию самоубийства. Ту, которую написала Сера.

Я бросаю взгляд на экран ноутбука. Напечатанная записка леденит.

Я больше не могу жить с тем, во что превратился. Тяжесть моих грехов, решений, которые я извратил, правосудия, которое я развратил ради личной выгоды, стала невыносимой. Тем, кому я навредил во имя власти и богатства, я предлагаю этот последний поступок как недостаточное искупление.

Доказательства моих преступлений и преступлений других людей со значительным влиянием, таких как шерифы и сенаторы, находятся у меня в домашнем кабинете, за фальшивой панелью в книжном шкафу, слева от репродукции Ренуара. Пусть они скажут правду, которую я был слишком труслив, чтобы произнести при жизни.

Скажите моей жене, что мне жаль.

Идеально. Абсолютно, блядь, идеально. Это вплетает Каллахана в системную коррупцию и указывает прямо на целую сокровищницу доказательств. Имена не названы, а подразумеваются. Этого достаточно, чтобы разжечь пожар.

— Это… — я замолкаю, позволяя тяжести осесть ради Мартин и Палмер. — Масштабно. Нам нужно немедленно проверить эти доказательства, которые он упоминает. Пока они не исчезли.

Пока Винсент не вычистил кабинет судьи.

Палмер кивает, доставая телефон.

— Займусь, детектив. Подключу отдел по особо важным делам полиции Канзас-Сити, чтобы готовились к ордеру и входу.

Именно в этот момент Винсент широким шагом входит в дом, паук, спешащий к своей повреждённой паутине. Он полностью игнорирует меня, его взгляд прикован к телу, крови, изобличающему экрану ноутбука. Челюсть каменная. Костяшки пальцев, сжатых по бокам, белые как кость, пока он читает предсмертную записку.

Он оценивает ущерб. Просчитывает, какая часть его империи вот-вот рухнет.

Наконец он отрывает взгляд от экрана, пригвождая Палмер.

— Что вы делаете?

— Мобилизую полицию Канзас-Сити для изъятия доказательств в кабинете судьи, сэр, — докладывает она, держа телефон у уха. — По распоряжению детектива Кроу.

Глаза Винсента резко впиваются в мои, ледяные и обвиняющие.

— Должная осмотрительность, шериф, — отвечаю я ровным голосом. — В записке прямо упоминаются доказательства, хранящиеся по его основному месту жительства. Если не обеспечить их сохранность немедленно, есть риск утраты, вмешательства или уничтожения. Стандартная процедура предписывает отработать такую зацепку, особенно учитывая статус жертвы, — киваю на жуткую сцену. — И очевидное… отчаяние, на которое всё здесь указывает.

Я встречаю его взгляд, позволяя призраку моей сестры Лили мелькнуть у меня в глазах. Позволяя воспоминанию о сломленности Серы, о её шрамах подпитать лёд в моих венах.

Он подходит ближе, на губах оскал, но наружу выходит лишь негромкий ропот.

— А если доказательства подтвердятся?

— Общество выиграет. Система выиграет, — киваю, будто это очевидно, будто это, блядь, наша работа.

Вызов повисает в пропахшем кровью воздухе. Палмер бормочет что-то в телефон, не замечая безмолвной дуэли.

Глаза Винсента сужаются, и он делает полшага назад, движение скованное сдерживаемой яростью.

— Веди это дело по правилам, Кроу, — выдавливает он. — Каждая деталь. Каждый угол должен быть закрыт. Хочу предварительный отчёт у себя на столе до обеда. И сдержи утечки по этому делу. Всё должно оставаться тихо, пока мы не узнаем больше.

— Понял, — говорю я. — Настолько тихо, насколько возможно.

Он резко разворачивается и выходит, уже вытаскивая телефон из кармана. Делает звонки. Возводит стены. Но граната Серы уже взрывается.

Палмер заканчивает вызов.

— Канзас-Сити уже выезжает, детектив. Ордер ускорили. Они будут внутри в течение часа.

— Хорошо, — я снова окидываю комнату взглядом: труп, изобличающая записка, кровь, как пятно Роршаха19 из вины и мести.

Точка давления, в которую целилась Сера. Это не отправит Винсента за решётку, по крайней мере пока. Но это даст трещину в фасаде. Заставит людей шептаться. Запустит расследования. Заставит Винсента потеть.

А я буду тем, кто методично задокументирует трещины, представит доказательства, подпитает слухи. Клинком, замаскированным под ремонтника.

Поздним утром того же дня, уже в участке, адреналин схлынул, оставив после себя пустой гул и стойкий металлический привкус крови где-то в пазухах. Я глубоко погружён в предварительный отчёт, описываю сцену, раны, содержание записки, срочное обеспечение сохранности доказательств в Канзас-Сити, когда Винсент заполняет дверной проём, как грозовая туча.

Он закрывает дверь с тихим, намеренным щелчком.

— Пару слов, детектив, — он не садится, он нависает.

Я сохраняю документ и откидываюсь назад.