Чтение онлайн

— Что за имя?

— Согласно переводу доктора Рэйес, фонетически это что-то вроде… Азраэль.

Звук, который издаёт теневой монстр, нечеловеческий. Это рёв чистой, первобытной ярости. Тени взрываются наружу, как детонация, растрескивая штукатурку на стенах, разбивая стакан на кухонной стойке. Мороз расползается по столу, по полу, взлетает по стенам, как живой лёд.

— Папочка! — резко бросает Сера, вскакивая. — Прекрати!

Но тени продолжают разрастаться, яростные и хаотичные, дом стонет под тяжестью его ярости. Потолочные балки скрипят. Окна дребезжат в рамах.

Я инстинктивно тянусь к пушке, зная, что она бесполезна, но нуждаясь в иллюзии контроля, пока по потолку над нами расползаются трещины.

Сера без колебаний идёт к нему, прямо в водоворот теней и ледяного холода.

Она тянет руку, её ладонь исчезает в тёмной, бурлящей массе его формы.

— Папочка. Прекрати. Пожалуйста.

Медленно, мучительно медленно, тени отступают. Его форма уплотняется во что-то отдалённо человекоподобное, глаза горят, как угли в умирающем огне.

— Это твоё имя, — тихо говорит Сера, её рука всё ещё погружена в его теневую грудь. — Ведь так? Азраэль. Вот кто ты на самом деле.

Имя повисает в воздухе, как проклятие.

Его форма мерцает, нестабильная.

— Почему ты не сказал мне? — спрашивает она. — Почему не сказал, что кто-то связал тебя здесь? Запер в этом доме?

Его тело содрогается. Когда он наконец говорит, слово едва выходит хрипом, вырванным откуда-то из глубины, из раны.

— Забыл.

Сера качает головой, глядя вверх, на теневое подобие лица.

— Кто-то связал тебя здесь, в моём доме, и поэтому ты не можешь уйти. Кто мог так с тобой поступить?

Он не отвечает, только льнёт к её прикосновению.

Не кажется подходящим моментом напоминать ей, что Печать Растворения используется, чтобы удерживать зло, так что я уверен, у того, кто её здесь поставил, были причины.

— Печать, — тихо вмешиваюсь я, возвращая её внимание. — Доктор Рэйес объяснила. Печати Растворения предназначены делать ровно то, на что указывает название: со временем растворять сущность. Сжимать её до ничто. Морить её без силы, без памяти, без личности, пока она едва остаётся в сознании. Духовная тюрьма, которая веками медленно казнит заключённого.

Сера смотрит на своего монстра, и на её лице вспыхивает что-то яростное и защитное.

— Её можно разрушить? Печать? Если мы её разрушим, ты сможешь покинуть этот дом? Сможешь помочь нам найти Джеймса?

Монстр неуверенно мерцает. Он не знает. Или тоже забыл.

— Я могу спросить доктора Рэйес, — предлагаю я. — Возможно, она знает, как разобрать Печать.

— Сделай это, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Нам нужно освободить Азраэля. Нам нужно каждое преимущество, какое мы можем получить.

Форма Азраэля пульсирует в согласии, тени защитно сгущаются вокруг Серы, как плащ.

Я начинаю писать письмо доктору Рэйес, тщательно подбирая слова.

Сера стоит у окна, смотрит в темноту, где машина Риверы несёт караул.

— Я зажата между двумя хищниками, — тихо говорит она. — Но добычей я больше не буду.

СЕРА

Каждая мышца в моём теле натянута до предела, пока я пробиваю покупательнице энергетики и сигареты. Улыбка автоматическая, мёртвая за глазами.

Женщина в медицинском костюме выглядит так, будто не спала минимум сутки. Тёмные круги залегли под глазами, движения вялые, пока она неловко ищет кошелёк в сумочке.

Она не замечает, что кассирша, пробивающая ей «Red Bull», буквально вибрирует. Она слишком занята, листая телефон, чтобы увидеть тьму, собирающуюся у меня под кожей, мою отчаянную потребность спросить, не видела ли она чего-нибудь, не знает ли чего-нибудь, не слышала ли чего-нибудь о пропавшем шотландце с перебором мышц и безумной улыбкой, которая могла бы осветить комнату.

Она уходит, так по-настоящему меня и не увидев.

Я снова остаюсь одна, если не считать Риверы, которая переместилась к стойке с журналами, откуда хорошо видны и вход, и я.

Я проверяю телефон в сотый раз за ночь. Никаких вестей от Эдди о Джеймсе. Никакого чудесного сообщения: «Нашёл его. Он в безопасности. Едет домой».

Только тишина.

Худший вид ничего.

Я бросаю взгляд на заряженный пистолет, спрятанный на полке под кассой, за пластиковыми пакетами и чековой лентой. Нож в сапоге давит на лодыжку при каждом переносе веса, холодное металлическое напоминание, что я вооружена, но не защищена бронёй.

Не целая.

Без Джеймса моя свита, как стол на трёх ножках. Функциональна, но неустойчива. Один хороший толчок без моего прекрасного, жестокого, верногоКулака, без моей силы, и всё рухнет.

Где он? Каково ему в руках человека, который сдирает кожу, словно обёрточную бумагу?

Я сжимаю край стойки так сильно, что костяшки белеют.

Стоп. Не проваливайся. Сосредоточься на том, что можешь контролировать.

Но в этом и проблема. Сейчас я ничего не могу контролировать. МояТень привязана к дому, заперта Печатью, о существовании которой я даже не знала. МойРазум без устали работает, чтобы обезопасить меня, вести расследование, держать Винсента на расстоянии, найти Алого Палача раньше, чем он найдёт меня.

Но без Джеймса я уязвима.

Осознание лежит в желудке камнем, холодным и тяжёлым. Я неделями выстраивала эту свиту, привязывала этих мужчин к себе кровью, ритуалом и нуждой. Заняла свой трон, играла в королеву с оружием, замаскированным под любовников.

Но королев можно свергнуть. Свиты можно разбить.

А сейчас всё, что я могу, это стоять здесь, нихрена не делая, и молиться, чтобы чудовища, кружившие вокруг, не выбрали для атаки эту ночь.

Снова звенит дверной колокольчик. Я мгновенно напрягаюсь, рука скользит к пистолету под стойкой.

Но это всего лишь пацан, восемнадцать, может, девятнадцать. На нём мешковатые джинсы, сползающие с бёдер, и огромная худи, а глаза красные от чего-то посильнее усталости. Он шаркает к холодильнику с пивом с той преувеличенной небрежностью, которая вопит: я тупой придурок.

Он хватает упаковку дешёвого пива и подходит к стойке, почти не встречаясь со мной взглядом.

— Удостоверение, — говорю я с более чем заметным оттенком «ты издеваешься, блядь?»

Он неловко роется в кошельке, пальцы не слушаются, и протягивает мне права, настолько очевидно поддельные, что это почти оскорбительно. Не тот шрифт, не та ламинация и дата рождения, по которой ему якобы тридцать два.