Чтение онлайн

Она исчезла.

Исчезла.

Джеймс тяжелее меня килограммов на двадцать семь. Всё это мышцы, даже сейчас, даже сломанный, истекающий кровью и едва в сознании. Тащить его куда-либо будет кошмаром.

Но я не могу оставить его здесь.

Из дома доносится рёв.

Этот звук не человеческий и даже не звериный. Так шумит здание, когда рушится, если бы здание было живым, яростным и кричало голосом, от которого вибрируют зубы и зрение мутнеет по краям. Оставшиеся целыми окна дребезжат в рамах. Доски крыльца стонут.

Существо, известное как Азраэль.

Он знает, что она исчезла. Конечно, знает, и её отсутствие вырывается из него криком.

Я смотрю на открытую входную дверь. Тени извиваются сразу за порогом, бурлят, как грозовые тучи, сжатые в коридоре. Холод, льющийся из дома, теперь настолько сильный, что моё дыхание туманится густыми белыми клубами.

— Входи, — рычит Азраэль, и мне больше ничего не нужно.

Я подсовываю руки Джеймсу под мышки и тяну.

— Ладно, здоровяк. Нам нужно затащить тебя внутрь, к Азраэлю.

Джеймс кричит. Звук влажный и сломанный, и я почти отпускаю его. Но не отпускаю. Конечно, не отпускаю.

— Знаю, больно. Но мне нужно, чтобы ты помог, если можешь. Толкайся ногами. Думай лёгкие мысли. Что угодно.

То ли он меня слышит, то ли это чистый инстинкт выживания, но одна его нога двигается. Слабый толчок в траву, почти без силы, но он смещает его вес ровно настолько, чтобы помочь. Я тащу его назад, к крыльцу, оставляя на газоне тёмный кровавый след, как от слизня.

Три метра ощущаются как километр.

Спина кричит. Руки горят. Мёртвый вес Джеймса грозит утянуть меня вниз с каждым шагом. Трава скользкая от дождя и крови, и дважды я теряю равновесие, падаю на одно колено, прежде чем снова заставить себя подняться.

Ступеньки крыльца, худшая часть. Их всего три, три деревянные ступеньки, которые с таким же успехом могли бы быть Эверестом. Я упираюсь спиной в перила, подхватываю Джеймса под руки и поднимаю ногами. Он с глухим ударом скользит на первую ступеньку, и от этого стонет. Вторая ступенька. Его ботинки цепляются за неровную дорожку, и мне приходится выбить их свободными. Третья ступенька.

Мы добираемся до крыльца.

Холод ударяет в меня стеной. Кожу покалывает, каждый волос встаёт дыбом. Тени внутри дверного проёма бурлят быстрее, тянутся к нам, отростки темноты вытягиваются до самого края порога, но не дальше.

Ждут.

Наконец, наконец-то, блядь, я затаскиваю Джеймса внутрь.

Реакция мгновенная.

Тени Азраэля набрасываются на тело Джеймса, как живое существо, как тысяча тёмных рук, одновременно тянущихся к нему, чтобы ощупать его раны.

Температура вокруг Джеймса падает ещё сильнее. Иней появляется на его окровавленной коже, на изодранной одежде, на крови, собирающейся под ним.

Дыхание Джеймса чуть выравнивается, всё ещё неглубокое, всё ещё неправильное, но ровнее.

Я опускаюсь на пятки, тяжело дыша, рубашка пропитана кровью Джеймса. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки и заставляю дрожь прекратиться.

Азраэль материализуется в смутное подобие человеческой фигуры у головы Джеймса, больше туман, чем тень, его форма мерцает по краям. Глаза горят, но тусклее.

Эти угольные глаза впиваются в меня с такой напряжённостью, что у меня по коже ползут мурашки.

— Ты можешь её найти? — мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — Если бы мог покинуть этот дом. Если бы Печать была разрушена. Ты смог бы найти Серу?

Звук, который из него вырывается — это вой, сырой, первобытный и полный таких страданий, что стены содрогаются, а с потолка сыплется штукатурная пыль. Туманные тени бьются в судорогах, ударяются о стены, пол, порог, существо в клетке, бросающееся на прутья всем, что у него осталось.

Да, — перевожу я за него.

Может, именно это он и сказал на том языке, который существует между демоном и мужчиной, достаточно глупым, чтобы стоять у него в гостиной и задавать вопросы.

Но да, если бы он мог уйти, он разобрал бы этот город по кирпичику, пока не нашёл бы её.

— Ладно, — я встаю, вытираю кровь с рук о джинсы и достаю телефон, чтобы позвонить доктору Камиле Рэйес, эксперту по символике в Уичитском государственном университете.

Женщине, которая перевела надписи на Печати, объяснила семь вершин звёздного узора, слова связывания и истинное имя, вырезанное в центре.

Если кто и знает, как разрушить Печать Растворения, то это она.

Я нахожу её номер в контактах и набираю. Звонок идёт четыре раза, потом пять. Я уже готовлюсь оставить голосовое сообщение, которое прозвучит совершенно безумно, когда линия щёлкает.

— Угх. Что такое? — голос у неё сонный. — Почти три утра.

— Доктор Рэйес, мне нужно знать, как разрушить Печать Растворения. Прямо сейчас, — я оглядываю дом Серы, и сердце сжимается, потому что её в нём нет. — От этого зависит чья-то жизнь.

ДЖЕЙМС

Боль — это приход, в котором меня крестили.

Папаша вбил в меня этот маленький кусочек догмы ещё до того, как я научился читать, вроде плоской серой литании22 оплеухи, звенящего псалма23 пряжки ремня по лопатке и тихого благословения после, когда мир тускнеет и ты думаешь: может, на этом всё; может, проповедь на сегодня окончена.

Спойлер: она не была окончена.

В одном мой отец был прав. Боль тебя не убивает. Она просто перекраивает карту, пока страдание не становится единственным, что ты знаешь.

Так что, когда я думаю, что умираю, я думаю об этом не как о пророчестве. Я думаю об этом как о погоде.

Сегодня немного дождя, да?

Сегодня ночью немного смерти, да?

Потолок надо мной похож на треснувший алтарь, белая штукатурка испещрена тёмными прожилками. Долгую, плывущую минуту мне кажется, что я смотрю на внутреннюю сторону собственного черепа. Расколотого, протекающего, дома, из которого выбили гвозди.

Холод движется по мне приливами, но это не ночной воздух и не мокрый газон. Я помню газон. Помню, как полз по нему на руках, которые не держали, на коленях, подламывавшихся, как бумага, крича её имя ртом, полным железа и слюны.

Но этот холод живой. Тени скользят по моей груди, как руки, проверяя места, где Алый Палач вскрыл меня аккуратно, как хирург, и ободрал, словно кровавое мандариновое дерево.

Ободранные места горят. Порезы, параллельные, точные, оскорбительно аккуратные, будто ублюдок притащил линейку на мои пытки, пульсируют в такт сердцу, которое бьётся медленнее, чем должно. Я чувствую, как мотор пропускает оборот, захлёбывается и снова цепляется. Работает на последнем выдохе, злой вере и упрямстве, которым Бог награждает всех монстров.