Чтение онлайн

— Мне страшно за тебя, Кира.

— Всё нормально.

Раннер знал, что такое чёрная кровь. Медленная и неумолимая болезнь без лекарства. Тело отравляет само себя, и никакие лекари и зелья не могут остановить этот яд.

Проклятый Раскол…

Он не хотел верить. Убеждал себя, что ошибся, или свет был плохой, а может показалось? Но вены ползли выше — к локтям, к плечам и шее. Кира всё чаще уставала, всё реже смеялась, всё больше времени проводила в кровати, пока Инферно лежал у её ног и скулил, не понимая, что происходит с хозяйкой.

Раннер искал лекарей. Тратил всё, что выигрывал на арене, на шарлатанов и знахарей, которые обещали чудо и не давали ничего. Он готов был отдать что угодно, но никто не мог помочь.

Чёрная кровь не торгуется. Это уже гораздо позже появится зелье, которое замедляет, но всё же не лечит болезнь.

Последние недели Кира почти не вставала. Чёрные вены добрались до лица, обвили скулы и подползли к глазам. Она похудела так, что сквозь кожу проступали кости, и голос её стал очень-очень тихим.

Но она всё ещё улыбалась ему настоящей улыбкой — не той маской, которую носил он сам.

— Не грусти, — прошептала она в последний вечер. Раннер сидел у её кровати, держал её ледяную руку и смотрел, как гаснет свет в её глазах. — Ты же умеешь улыбаться. Вот и улыбайся.

— Кира…

— Инферно, — она повернула голову к лежащему у кровати льву. Зверь поднял морду, и в его глазах плескалось тусклое, больное пламя. — Позаботься о нём, пожалуйста. Я уже предупредила отца, чтобы не мешал тебе забрать моего мальчика.

Раннер хотел сказать что-то, но горло сжалось так, что не выходило ни звука.

Кира закрыла глаза и улыбнулась.

Он держал её руку, пока она не похолодела в его пальцах.

К утру Киры не стало.

Парень просто сидел и держал мёртвую руку единственного человека, который видел его настоящего. И Раннер улыбался.

Улыбался, потому что не умел иначе. Потому что маска приросла так крепко, что её нельзя было снять даже в такой момент.

Инферно не подпускал его три дня.

Лев лежал у порога дома Киры и ждал хозяйку, которая не придёт никогда. Не ел, не пил, только смотрел на дверь пустыми, потухшими глазами и время от времени издавал тихий, скулящий звук, от которого у Раннера разрывалось сердце на кусочки. Грива потеряла блеск и перестала искриться — огонь в звере угасал вместе с надеждой.

Раннер приходил каждый день, приносил мясо, воду, пытался заговорить. Инферно не реагировал, только иногда поднимал голову и смотрел на него с таким упрёком, что хотелось провалиться сквозь землю.

На четвёртый день Раннер пришёл снова, сел рядом со львом на пыльную землю и не стал ничего говорить. Просто очень долго сидел.

Солнце поднималось и опускалось, тени ползли по земле, а они молча сидели — человек и зверь, одинаково сломленные потерей.

Инферно не шевелился, только изредка тяжело вздыхал. Грива потрескивала слабыми искрами — последние остатки огня.

— Я знаю, — сказал Раннер наконец. Голос сорвался, стал хриплым, и он сам не узнал его. — Мне она тоже была дорога.

Лев медленно повернул голову. В его глазах полыхнуло пламя — первый раз за четыре дня.

— Она просила позаботиться о тебе, — продолжил парень. Каждое слово давалось с трудом. — Не знаю, получится ли. Я не умею…

Он запнулся и сглотнул.

— Меня не учили любить. Только убивать и ломать, братишка, понимаешь? Нельзя чувствовать. Но я попробую ради неё.

Инферно долго смотрел на него жёлтыми глазами. Потом медленно, очень медленно поднялся, подошёл и ткнулся лбом Раннеру в плечо.

Парень обнял его. Впервые за много лет обнял живое существо — просто так, без цели и расчёта. Зарылся лицом в тёплую гриву и впервые за много лет едва удержал слёзы.

Это была последняя слабость в жизни, которую он себе позволил.

Отец умер через два года от остановки сердца. Просто сидел за столом, жевал кусок хлеба и упал лицом в тарелку. Раннер стоял над телом и улыбался — той самой улыбкой, которую отец в него вколотил кулаками и болью.

Он ничего не почувствовал. Только пустота и тихое удивление: неужели это всё? Неужели человек, который сломал его и сделал таким, может вот так просто взять и умереть?

Мать пережила отца на полгода и умерла от болезни. Раннер не приехал на похороны — он был на турнире в Золотых Холмах, зарабатывал очередную победу.

С тех пор он носил алую или золотую тунику — потому что Кира однажды сказала, что эти два цвета ему идут.

Он носил улыбку — потому что без неё не умел жить.

И носил Инферно в сердце — единственное существо в мире, которому позволял себя любить и которое любило его в ответ.

Больше двухсот боёв. Сотни убитых зверей. Тысячи глоток, скандирующих его имя. И ни один человек на свете не знал, что великий Раннер, любимец арены, звезда турниров — просто сломанный мальчик, который так и не научился жить без маски.

А потом появился этот проклятый ядозуб.

Раннер остановился посреди улицы и швырнул пустую бутылку в ближайшую стену. Стекло разлетелось с жалобным звоном, осколки брызнули на мостовую и рассыпались по камням. Тут же откупорил новую.

Этот парень с тигрицей. Чёртов идеалист, который смотрел на своих зверей так, как Кира смотрела на Инферно. Который гладил тигрицу по загривку, как гладят старого друга. Который искренне верил, что можно быть сильным и не ломать. И самое страшное — у него ведь получалось.

Мы не убиваем чужих зверей, если это возможно. Ни ради шоу, ни ради красивого финала.

Раннер скрипнул зубами. Если ядозуб прав — значит, всё, через что прошёл Раннер, было зря. Значит, отец был не прав. Значит, можно было выбрать другой путь. Значит, Кира могла быть жива, если бы он тогда, в семнадцать, нашёл в себе силы послать всё к чёрту и уйти с ней куда-нибудь, где нет арен и турниров? Найти ту же солнечную саламандру? Да, редчайший зверь, но ведь могло такое быть?