Чтение онлайн

Сейчас давить нельзя. Надо обозначить, что я заметил, и идти дальше. Настоящая, мать её, словесная дуэль, где каждый шаг — как по минному полю.

— Значит, не все были виноваты…

— Не все. Один точно нет. — Тимка кивнул. — Я об иногда думаю.

— Часто?

— Не-а. Просто бывает, когда скучно.

— Ну а Гришка? — спросил я.

— А что — Гришка?

— Гришка у тебя монету забрал, понимаю. Бил — тоже понимаю. Но виноват ли именно Гришка во всех бедах? Из-за монеты — голову ему срывать?

Тимка поднял на меня глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде появилась настоящая эмоция.

Въевшаяся ребячья обида.

— Гришка не первый раз так делал, — сказал он, и голос у него чуть дрогнул. — Они… кха-кха… они меня делили, ясно?! Дядька меня дома бил, Гришка меня на рынке тряс, какой-то Васька в кабаке мне плевал в харю, когда я мимо проходил. Гришка не одну монету у меня брал. Гришка меня один раз так избил, что я три недели ссал кровью. И никто, дядь, никто ни разу не сказал ему «отпусти».

Тимка замолчал и втянул носом холодный воздух.

— И вот это разве нормально? — закончил он уже тише, — А вот они видели и считали, что нормально.

Да, бывают такие здоровые и борзые. Всё начинается с дворовой драки, а заканчивает в кабаке с ножом под рёбрами. Такого мне самому в Сибири как-то пришлось ставить на место — кулаком в челюсть, без лишних слов. Я тогда не считал, что переборщил.

Только я тогда сломал «Гришке» челюсть, а не жизнь забрал. И лет ему было под сорок.

Этой разницы я Тимке сейчас не объяснил бы.

— Про Гришку я понял. А сейчас тень где?

Тимка уже в который чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то, что жило только в нём.

— Сейчас в Седой Слободе.

Деревня в полудне езды от Камнеречья на южном тракте. Я через неё ехал ещё днём.

— И кто там?

— Да уж есть один. Жену свою три года назад топором зарубил, а сказал, что упала с лестницы. Вот скажи, дядь Макс, это что за лестница такая, что тело на куски рубит?

— Точно зарубил?

— Точно. Я в трактире позавчера слышал. Рабочие за столом говорили. Один из Седой Слободы родом как раз, знал семью. Сказал, что после жены этот мужик ходил к её сестре — всё хотел в жёны взять. Та молодец, отказала, а то бы тень и к ней пришла. И вот сейчас у этого мужика двое детей, и прячутся они от него на чердаке, когда он пьяный возвращается.

— И ты всё решил.

— Решил, конечно. Тень там сейчас.

Значит где-то в Седой Слободе сейчас лежит в избе пьяный мужик с топором, а его дети прячутся на чердаке. А в тёмном углу к мужику подползает тень. И утром этот мужик не проснётся, а дети спустятся с чердака и впервые за свою короткую жизнь не получат по затылку.

Можно ли назвать плохим такое стечение обстоятельств?

Тимка взял на себя роль судьи и защищал всех обездоленных и слабых.

И что я ему скажу?

Логика говорила прямо. Что бы с этим мужиком сделал я? Сдал бы барону? Может быть, но это время. И что сделает за это время мужик со своей дочкой? Мозг сам прислал мне образ маленькой детской могилки, над которой я стою. Стою и думаю: «а ведь я мог».

Чёртов Рик… Это ты заложил мне это в голову.

Тень мальчишки уже делает всё сама. Он думает, что управляет ей, но это не так.

— Тимка, — сказал я. — А зачем ты у меня сидишь?

— В смысле?

— Твоя тень в Седой Слободе. Работает даже тогда, когда ты не спишь. Ты сам говоришь, что без тебя справится. А ты у меня сидишь и хлеб мой ешь. Почему?

— А я хочу ещё раз спросить, дядь, — сказал он тихо.

— Спрашивай.

— Так почему ты старосту в Каменке не убил? — его голос стал совсем тихим, угрожающим. — Не верю я, что только из-за имён. Я в трактире слышал, как ты с тем южанином сцепился. Большой такой. Сцепился, чтобы он старосту не зарезал. Не из-за имён же. Чего из-за имён драться?

Он замолчал. Потом добавил, ещё тише:

— Я хочу понять.

И тут до меня дошло окончательно.

Тимка пришёл за ответом для себя. Потому что внутри у него уже трещало.

Я смотрел на эту обиду в его глазах и понимал, что у меня в руках появился маленький рычаг. Этот пацан хочет говорить и может меня послушать. До парня можно достучаться! Но правду он не примет — правду я уже сказал. Ему нужно кое-что другое.

Перевёл дыхание.

— Хороший вопрос, Тимка. Отвечу.

Кашлянул в кулак и открыл рот.

И в эту секунду из темноты — оттуда, откуда вышел Тимка — раздался ещё один звук.

Тонкий шорох маленьких ног по хвое.

Карц у моей ноги моментально поднял голову.

Я не двинулся.

— Дядь, — Тимка не повернул голову на шорох. — Не пугайся. Это Аня.

— Что за Аня? — спросил я.

— Сейчас она выйдет. Со мной она.

Голос у пацана изменился — что-то в нём смягчилось.

Лёгкий шорох приближался.

Сухая хвоя под маленькими стопами ни разу не хрустнула — только шуршала, как ветер по сухой траве. И этот звук меня зацепил.

Слишком ровно для какой-то «Ани».

Из темноты в круг рыжего света от Карца вышла девочка.

Маленькая совсем, лет девяти. Ниже Тимки на голову. На ней висело холщовое платьишко без пояса, до колен. Тонкие ноги в той же старой грязи, что и у Тимки. Тёмные волосы были заплетены в кривой хвост — Тимка её заплетал сам, я понял сразу, потому что таких хвостов нормальная баба не плетёт.

Ещё одни серые глаза посмотрели на меня, не моргая.

— Здравствуй, дядь, — сказала она тоненьким голоском без дрожи.

Я молча кивнул. И посмотрел на Карца.

Лис не повернулся. Как смотрел на Тимку сбоку, так и продолжал. Да, он поднял голову до этого, но, когда девочка вошла в свет, лис не поймал её взглядом. Даже ухом не повёл!

Зверь смотрел сквозь.

Горностай так и сидел тугим комком под моей рубахой, как сидел все полчаса с того момента, когда Тимка позвал из темноты в первый раз. На Аню он не отреагировал.

Как будто никто и не приходил. А ведь Актриса опять молчала.

Что за чертовщина тут происходит?