Чтение онлайн

— Он перезванивает. Будет очень, очень зол.

— Выключи, — тихо сказал я. — Или выбрось. Можешь выброситься вместе с ней. Мне всё равно.

Она не стала спорить. Просто нажала кнопку отклонения вызова и отключила звук. Но я знал, что теперь началось. Отец не стерпит такого. Особенно от меня. Он будет рвать и метать. Он обрушит весь свой гнев, всё своё влияние на местное отделение Канцелярии, на полковника Извольского, на всех, кто был рядом. Он будет требовать отчётов, наказаний, голов. Он устроит такой разбор полётов, что мало не покажется никому. Потому что его сын, его никчёмный отпрыск, посмел его проигнорировать. Это был вызов. Немыслимый, дерзкий, идиотский вызов.

И знаете что? Мне было всё равно. Пусть ломает. Пусть громит. Я был слишком уставшим, слишком выгоревшим изнутри, чтобы бояться даже его. Всё, чего я хотел сейчас, — это доехать. До бабушкиного поместья, до тихой комнаты, до кровати, где можно рухнуть и не думать ни о чём. Ни о взрывах, ни о трупах, ни о пальцах на своём горле, ни о холодных глазах сестры, ни о тёплом плече баронессы рядом, от которого исходил такой душераздирающий, такой живой, такой запретный покой.

Под монотонный, убаюкивающий шорох колёс, под сдержанное бормотание девушек — Катя тихо расспрашивала Софию о чём-то бытовом, а та односложно отвечала, — мои веки стали невыносимо тяжёлыми. Боль в теле отступила, превратившись в далёкий, глухой гул. Сознание начало плыть, цепляясь за последние якоря — запах кожи салона, тёплое пятно от Катиного плеча в полуметре от меня, мерцание фар машин сопровождения в темноте за окном.

Я не боролся с этим. Отпустил. И погрузился в тревожную, беспокойную, но всё же желанную дрему, пока лимузин, ведомый теперь уже смертельно напуганным полковником, нёсся по разбитой дороге вглубь тамбовской ночи, увозя нас от одного кошмара — и, возможно, прямо навстречу другому…

Глава 21

Тамбов встретил нас молчаливой, настороженной тьмой. Город, казалось, затаился, прячась за своими стенами и баррикадами, которые мы лишь мельком видели в свете ярких фар.

На въезде вместо поста жандармов или солдат стояли другие фигуры. Они были не в камуфляже и не в чёрной броне Канцелярии. Эти стояли неподвижно, как изваяния, в длинных, тёмно-серых плащах с высокими стоячими воротниками, скрывающими лица. На груди у каждого — вышитый серебряной нитью герб: вздыбленный единорог, пронзённый мечом. Гвардия рода Зотовых. Личная охрана бабушки.

Наш лимузин тормознул. Полковник Извольский вышел, чтобы поговорить с их командиром — высоким, сухощавым мужчиной с лицом, изрезанным шрамами, и с холодными, как у хищной птицы, глазами. Разговор был коротким. Извольский кивал, отдавая какие-то бумаги, и по его спине было видно — он рад избавиться от нас. Мы стали слишком горячим грузом, особенно после звонка бабушки и моего демарша с отцом.

Я вылез из машины, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий дымом и опавшей листвой. Ноги едва держали. Головокружение накатило новой, более сильной волной. Мир поплыл, края зрения затянулись серой, мерцающей пеленой. Я опёрся на дверцу.

Катя вышла следом. Она подошла ко мне, её лицо в свете фар было бледным и озабоченным.

— Владимир Федорович… — начала она, но слова застряли у неё в горле.

Она посмотрела на меня, и в её глазах, помимо благодарности, было что-то ещё — тревога и какое-то новое, пристальное внимание. Девушка протянула руку, будто желая коснуться моего предплечья, но остановилась, смущённая присутствием гвардейцев и Софии, которая наблюдала за этой сценой с ледяным, ничего не выражающим лицом.

— Спасибо. За всё. Без тебя я… — она снова замолчала, сглотнула. — Надеюсь, с вами все будет хорошо.

Я кивнул, не в силах вымолвить что-то связное. Голова раскалывалась. В горле стоял ком. Всё, чего я хотел — это чтобы всё это закончилось.

— Будьте здоровы, баронесса, — сухо произнесла София, делая шаг вперёд и вставая между нами.

Её жест был едва уловимым, но абсолютно чётким — она обозначала границу. Катя отступила на шаг, её лицо стало закрытым, вежливым.

— И вы тоже, София Михайловна.

Она ещё раз кивнула и, повернувшись, пошла обратно к лимузину Извольского, который должен был доставить её в город, к своим. Её силуэт растворился в темноте салона.

— В машины, — скомандовал гвардеец со шрамом, не повышая голоса.

Его люди уже открывали двери двух чёрных, матовых внедорожников с тонированными стёклами.

Дорога до поместья превратилась в бредовый, распадающийся на отдельные кадры кошмар.

Я сидел на заднем сиденье, прислонившись головой к холодному стеклу, и чувствовал, как моё тело предательски меняется. Озноб, который тряс меня с момента крушения, сменился липким, внутренним жаром. Он поднимался из самой глубины, из живота, и разливался по венам, будто вместо крови по ним текла расплавленная лава. Каждый сустав ныл и горел. В висках стучало с такой силой, что я слышал этот стук, как удары молота по наковальне, заглушавшие рокот двигателя.

София сидела рядом, смотря прямо перед собой. Но я чувствовал её взгляд на себе. Боковым зрением я видел, как её пальцы сжимают и разжимают край платья. Она заметила. Поняла, что со мной творится что-то не то.

— Ускориться, — вдруг чётко, без эмоций, велела она водителю. — С ним что-то не так.

Водитель, один из гвардейцев, быстро обернулся, кивнул и нажал на газ. Машина рванула вперёд, и пейзаж за окном превратился в смазанную полосу темноты.

Больше я не помнил дорогу. Сознание то уходило, то возвращалось короткими, яркими, но бессвязными вспышками. Я видел ворота — высокие, кованые, с тем же единорогом. Видел аллею старых лип, мелькавших, как спицы колеса. Видел освещённые окна громадного, мрачного особняка в стиле неоготики, с островерхими крышами и стрельчатыми окнами — родовое гнездо Зотовых, «Вороново». Всё это воспринималось как декорации к чужому спектаклю.

Машина не доехала до парадных дверей. Резко остановилась на гравийной площадке у бокового входа. Двери распахнулись. Холодный воздух снова ударил в лицо, но теперь он не освежал, а обжигал лёгкие.

Я попытался вылезти сам, но ноги подкосились. Кто-то сильный и безликий подхватил меня под мышки. Голоса вокруг звучали приглушённо, как из-под толстого слоя ваты: «Аккуратнее… Носилки!.. Где лекари?..»

Меня переложили на что-то жёсткое. Носилки. Потолок с лепниной поплыл над головой, закружился. Я видел ярко освещённый вход, потом полумрак длинного коридора, пахнущий воском, старым деревом и… травами. Резкий, горький, знакомый запах целебных и магических трав.

Боль стала всеобъемлющей. Она была не в конкретном месте. Она присутствовала везде. В каждой клетке. Пульсировала, росла, накатывала волнами. Сквозь этот болевой шум начали пробиваться другие звуки. Не настоящие. Внутренние.

Шёпот.

Сначала тихий, едва уловимый, будто кто-то шепчет на устаревшем, забытом языке в соседней комнате. Потом громче. Не один голос, а множество. Десятки, сотни шёпчущих, бормочущих, поющих что-то на незнакомом наречии голосов. Они звучали у меня в голове, заполняя всё пространство мысли.

Я не мог разобрать слов, но интонации были разными: одни — печальные и протяжные, другие — злые, шипящие, третьи — бесстрастные, как диктовка. Это были не галлюцинации в привычном смысле. Скорее похоже на то, как если бы я внезапно начал слышать эхо всех слов, когда-либо произнесённых в этих стенах, или шёпот самой земли, камней, деревьев вокруг поместья.

И внутри, в центре груди, там, где должно быть сердце, формировалось нечто. Не боль, а ОЩУЩЕНИЕ. Огромный, плотный, невероятно тяжёлый шар из сжатой, дикой, неконтролируемой энергии. Он пульсировал в такт моему сердечному ритму, но с каждым ударом становился больше, горячее, нестерпимее. Он рвался наружу.