Чтение онлайн

— Ты хотела грязи? Она начинается здесь. С осознания, что ты больше не контролируешь ни ход игры, ни её конец. Тот, кого ты назвала псом, держит тебя прижатой к твоей же кровати, и он не собирается спрашивать разрешения.

Я зажмурилась, не в силах выдержать пронзительность его взгляда, который обнажал не только мою кожу, но и все хлипкие опоры моего показного бесстрашия.

— Открой глаза, — его приказ не оставлял места для дискуссии. — Смотри на меня. Ты так настаивала, чтобы увидеть меня настоящего. Не отводи взгляда теперь.

С усилием я разлепила веки. Его лицо заполнило всё поле зрения. Так близко я могла разглядеть не просто черты — а историю, выжженную на его коже: бледные рельефы шрамов, тонкую сетку морщин у глаз, которые горели не яростью, а чем-то более пугающим — безжалостной, уставшей ясностью. Он не играл в монстра. Он с холодной точностью осознавал ту роль, которую я сама на него возложила.

— Твои книжные представления об этом — детские каракули на полях взрослого кошмара. Настоящая грязь не в оскорблениях и не в шлепках. Она в непоправимости. В том, чтобы отдать частицу себя и получить взамен лишь пустоту. Я заберу у тебя то, чего ты так жаждала — иллюзию обладания, иллюзию контроля. И оставлю только холодное чувство опустошённости. И ты будешь возвращаться к этому моменту снова и снова, бессознательно выискивая эту зияющую пустоту, потому что только она будет отныне ощущаться по-настоящему.

Его большой палец грубо провёл по моей нижней губе, вжимая её в зубы.

— Не жди нежности. Здесь её нет. Это территория чистой правды, и я дам тебе её вкус — горький, едкий, обжигающий. Ты возненавидишь его. Но парадокс в том, что будешь жаждать снова.

Он наклонился, и его губы прижались к чувствительной коже на горле — а затем впились. Боль вспыхнула острой, яркой вспышкой. Из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон удушья, чем на крик.

Он отстранился, оценивая алеющий след своих зубов на моей бледной коже.

— Урок первый. Граница между болью и наслаждением, которую проводят твои романы, — удобная ложь. В реальности это два лика одного и того же — полной потери контроля. Ты переступила эту черту. Теперь узнаешь, что за ней.

Он не стаскивал с меня одежду в ярости. Он освобождал от неё методично и безэмоционально, как разбирал оружие. Ткань моих трусиков поддалась резкому рывку и исчезла в темноте. Его собственная форма — куртка, ремень, тяжёлые берцы — исчезала с его тела с отработанной, молчаливой эффективностью, обнажая то, что я прежде видела лишь на снимках или в воображении: мощный торс, изрезанный шрамами-иероглифами, живую карту боли и выживания.

— Смотри, — приказал он снова, и в этом одном слове была вся суть происходящего.

Он вошёл в меня резко, одним глубоким, неумолимым толчком, который выгнал из лёгких воздух и заставил весь мир сузиться до точки острой, обжигающей полноты. Не было нежности, не было попытки доставить удовольствие.

— О, Боже… Кертис…

Его имя сорвалось с моих губ не как мольба о пощаде, а как констатация свершившегося. Возможно, он и пытался сделать больно, преподать урок. Но у него не вышло. Его ярость и попытка демонстрации силы разбились о скалу моего собственного, глубоко спрятанного желания.

Я видела, как он ломается. Не внешне — его тело оставалось тем же монолитом, — но внутри. Его дыхание срывалось, взгляд, прежде неумолимо прикованный к моим глазам, начал блуждать — по моему запрокинутому горлу, по обнажённым ключицам, вниз, туда, где наши тела соединялись во влажном, откровенном ритме. Он видел это, и это зрелище, казалось, сводило его с ума сильнее, чем он сам предполагал.

— Джессика… — его голос прозвучал хрипло, с надрывом, в нём не осталось и следа прежней ледяной отстранённости. Это было просто имя, вырванное из самой глубины.

— Кертис… — ответила я шёпотом, вкладывая в это одно слово всё: признание, вызов, мольбу не останавливаться.

Он не ускорился в привычном смысле. Он стал неумолимее. Каждое движение было короче, резче, глубже, словно он пытался вбить себя в меня, в этот момент, навсегда.

— Я кричал тебе «уйди», — его губы обожгли моё ухо, а шёпот стал грубым, обжигающим признанием. — А ты полезла прямо в этот ад. Своими маленькими руками, со своим проклятым любопытством. Теперь держись. Я тоже не железный. Чувствуешь? Ты и меня вскрыла. И теперь я не могу остановиться. Не хочу.

Его слова теряли смысл, расплываясь в густом, горячем воздухе комнаты. Единственное, что имело значение, — это звуки: его сдавленное рычание, прерывистые стоны, те первобытные отзвуки, что выдавали, как он теряет себя во мне. Мои ногти, уже впившиеся в его плечи, соскользнули вниз по мокрой от пота спине и впились в кожу, оставляя горящие полосы.

Ответом стал низкий, животный рык, и его зубы впились в изгиб моей шеи, заставляя мир за пределами нашего тела перестать существовать. Стимуляция была прямой, безжалостной, точной, выжигающей всё, кроме ощущений.

— Нет… Кертис… я сейчас… — мой слабый протест утонул в нарастающем гуле в ушах. Я не хотела, чтобы это кончалось. Не сейчас, не когда он наконец сломался.

Он остановил свои яростные толчки, замер в самой глубине, и его губы нашли мои. Это был первый за всю эту ночь настоящий поцелуй — горячий, влажный, безжалостный, больше похожий на удушье, чем на ласку.

— Кончай, — прошептал он прямо мне в рот, его дыхание было горячее любого прикосновения. — Сейчас. Дай мне всё.

Его пальцы на моём клиторе ускорились, движения стали резкими и точными, синхронизируясь с его прерывистым дыханием. И этого оказалось достаточно — последней капли, переполнившей чашу.

Оргазм накрыл меня не волной, а цунами — слепым, сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Моё тело выгнулось дугой, полностью оторвавшись от кровати в немой, конвульсивной волне экстаза.

Он почувствовал это — почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него в серии мелких, неконтролируемых судорог. Его рука метнулась под мою спину, ладонь вжалась в позвоночник и с силой потянула на себя, заставляя моё тело выгнуться ещё сильнее, почти болезненно, открываясь ему полностью, принимая последние, глубокие толчки в самую пустоту.

Горячая, обильная струя его семени обожгла кожу на моём животе и бёдрах, оставив липкие, тёплые следы.

Всё его тело обмякло, тяжестью обрушившись на меня. Он уткнулся мокрым от пота лбом в ложбинку между моими грудями, и его дыхание, хриплое и прерывистое, горячим паром обжигало кожу. Он не двигался, просто лежал, тяжело дыша, будто только что вынырнул из ледяной, безвоздушной пустоты.

Затем он сдвинулся, свалившись с меня, и упал на спину рядом. Я лежала, прислушиваясь к нашему общему, постепенно выравнивающемуся дыханию, чувствуя, как его сперма медленно стекает с моего живота на простыню. Физический дискомфорт, стыд, все условности — всё это сгорело в огне только что пережитого. Единственное, что имело значение теперь, — это то, что он лежал здесь, рядом. И тишина, густая и звенящая, в которой уже зарождался вопрос: «А что будет дальше?»