Чтение онлайн

– Если скажешь, что не веришь ни одному нацисту, я тебя только похвалю за твердость позиции и верность нашим с тобою идеалам...

– Конечно, не верю, Пол. Как я могу верить их генералу? Но, говорят, сам Даллес вывозил его в Вашингтон...

– Когда он вывозил его в Вашингтон? Наверно, это было связано с работой трибунала в Нюрнберге?

– Тогда еще трибуналом и не пахло... Это было в мае или июне...

– Этого года?

– Прошлого.

Господи, подумал Роумэн, неужели они уже тогда начали подбирать досье против Эйслера и Брехта?! Ведь мы тогда братались с русскими на Одере! И мы отдавали себе отчет в том, что все эти русские коммунисты. А те, кто не был коммунистом, носил немецкую форму в дивизиях Власова, - еще большие гитлеровцы, чем сам Гитлер, что может быть страшнее изменника-наймита, который служит тому, кто убивает твой же народ?!

Снайдерс притормозил возле нужного дома на Терезиенштрассе, выбросил окурок и спросил:

– Ты подождешь? Или пойдем за ним вместе?

– Пойдем вместе.

– Ладно. Я буду перед тобой щелкать каблуками, на них очень действует, если пришел большой начальник.

– Валяй, - согласился Роумэн.
– Скажи ему, что я племянник Айка. Или дядя государственного секретаря.

– Про Бирнса он поймет, а с Айком труднее, они ж аккуратисты, все буквочки произносят, - <Ейзенхоувар>, по-нашему не сразу разберут... Пошли, племянник...

По деревянной лестнице они поднялись на третий этаж, позвонили в тяжелую дверь: больше всего Роумэн боялся, что гада не будет на месте, а он обязан завтра же вернуться в Мадрид, он не имеет права не вернуться туда, потому что тогда повалится дело, которое он задумал; я разыщу этого мерзавца, сказал он себе, никуда он не уйдет, только нельзя паниковать, и тогда все будет так, как должно быть.

– Кто там?
– услыхал он веселый девичий голос.

– Из американского представительства, - сказал Снайдерс.

Звякнула цепочка, дверь отворилась, Роумэн увидел молоденькую девушку и даже зажмурился от того, что лицо ее было таким же веснушчатым, как у Кристы.

– Где мистер Морсен?
– спросил Снайдерс.

– Папа!
– крикнула девушка.
– К тебе! Проходите, пожалуйста.

Снайдерс вопросительно посмотрел на Роумэна - стоит ли проходить? Может, сразу же сажать в джип и везти в к а з а р м у; Пол, однако, сразу же пошел по коридору в гостиную, цепко оглядывая стены, увешанные маленькими миниатюрками - виды Скандинавии, Португалии и юга Франции; Марсель и Лион узнал сразу же, часто бывал еще до войны, когда учил там французский, - во время летних каникул.

В большой, в е с о м о обставленной комнате прежде всего в глаза бросался огромный <Бехштейн>; видно было, что это не деталь г а р н и т у р а, но тот предмет, который здесь необходим: он был завален нотами, крышка открыта, на подставке стояла большая папка, видимо, разбирали партитуру концерта.

Морсен легко поднялся навстречу Роумэну, сдержанно поклонился и спросил - на чистейшем английском:

– Чем могу служить?

– Это мы решим позже - можете ли вообще служить, - сухо ответил Снайдерс, - а пока собирайтесь.

– Собираться?
– несколько удивленно переспросил Морсен.
– Я должен понять вас так, что следует взять с собою какие-то веши?

Девушка подошла к нему, побледнев; она полуобняла его, прижалась к отцу, и Роумэн заметил, как у нее затряслись губы.

Лет семнадцать, подумал он, совсем еще маленькая, но как сразу все почувствовала; зло рождает зло, мир ужасен, боже праведный...

– Это зависит от вас, - заметил Роумэн.
– На всякий случай возьмите зубную щетку, мыло и джемпер.

– Я буду готов через минуту, - сказал Морсен и пошел в свой кабинет.

Дочь и Роумэн пошли следом за ним.

– Вы можете сидеть, полковник, - сказал Снайдерс, обращаясь к Роумэну.
– Я за ним погляжу. А вы пока отдохните...

Это он начал свою игру, понял Роумэн. Он делает из меня большого начальника; пусть, ему виднее, в конце концов он тут работает, ему лучше знать, как надо себя вести.

– Я могу позвонить?
– спросил Морсен, вернувшись из кабинета с джемпером в руках.
– Мне надо предупредить, что я... Что я...

– Нет, звонить никуда не надо, - отрезал Роумэн.
– И вам, - он посмотрел на девушку, - не надо никому звонить. Если разговор пойдет так, как я хочу, папа вернется домой через пару часов. Не в ваших интересах, чтобы кто-то еще узнал о нашем визите.

– Я вернусь, маленькая, - сказал Морсен и невыразимо нежным движением погладил девушку по щеке.
– Пожалуйста, не волнуйся.

– Папочка, - сказала девушка, и голос ее задрожал, - пожалуйста, папочка, сделай так, чтобы поскорее вернуться... Мне так страшно одной...

– Да, маленькая, я сделаю все, что в моих силах...

Когда спускались по лестнице, Роумэн спросил:

– Где ваша жена?

– Она погибла при бомбежке, - ответил Морсен.
– Незадолго перед концом всего этого ужаса.

– Вы живете вдвоем с дочерью?

– Да. Мой сын также погиб, - ответил тот.
– На Восточном фронте.

В джипе Роумэн сел рядом с Морсеном, предложил ему сигарету, выслушал любезный отказ (лицо было совершенно недвижимым, словно театральная маска) и спросил:

– Ваша настоящая фамилия...

– Если вы из американских служб, она должна быть известна...

– Она мне известна, Густав, - ответил Роумэн.
– Но есть большая разница между тем, что я читаю в документах - и наших, и Верена, - и тем, что я слышу из уст, так сказать, первоисточника... Итак, ваше имя?

– Густав Гаузнер.

Роумэн достал из кармана блокнотик - точная копия того, что была у Бласа (подарил ему во время последней встречи в Мадриде; Бласа спасало то, что мать была американка, жила в Майами, поддерживала сына финансово), - и глянул в свои записи, касавшиеся совершенно другого дела, но сделал это так, что Гаузнер не мог видеть того, что у него написано, а Снайдерс был обязан увидеть эту записную книжечку и соответственно сделать вывод, что у Пола разработан план, иначе зачем же туда заглядывать?

– Ваше звание?
– спросил Роумэн.

– Майор.

– В каком году вступили в абвер?

– В абвер не вступали, это не партия, - сухо ответил Гаузнер.
– Я был приглашен туда адмиралом Канарисом в тридцать пятом.

– Вас использовали только на скандинавском направлении?

– В основном - да.

– Ваша штатская профессия?

– Преподаватель Берлинского университета.

– Специальность?

– Филолог.

– Это я знаю. Меня интересует конкретика. У кого учились? Где проходили практику?