Экспансия - 3
Шрифт:
– И последнее, - заключил Штирлиц, - после того, как полиция нашла номера ассигнаций, полученных Хофманном от учителя Кондона, после того, как было доказано, что лестница сделана им, лично, дома, после того, как старый учитель опознал его и был вынесен смертный приговор, Анна Хофманн начала кампанию в его защиту, собирая в театрах тысячи немцев; эти люди платили деньги за освобождение соотечественника - под залог... Пришли золотые монеты и из рейха, группенфюрер... Их передал Анне Хофманн человек, которого вы знали... Вы подписывали характеристику на выезд в Штаты полицейского агента Скролдля... Этот документ тоже лежит в сейфе банка - я имею в виду подлинник... Ну, а что потом случилось с полковником Линдбергом, вы знаете... Вот этого-то вам американцы никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не простят...
(Однако ни Штирлиц, ни Мюллер не знали, что в Лондоне к Линдбергу п о д о ш л и люди рейхсляйтера Гесса: <Если вы поддержите наше движение, мы гарантируем безопасность вашего м л а д ш е н ь к о г о; мы умеем охранять тех, кто к нам добр; в этом безумном мире, полном фанатиков и бандитов, пора навести порядок, мы в силах это сделать, подумайте над нашим предложением, оно исходит от сердца>.
И Линдберг не отверг это предложение...
Мир полон тайн, когда-то будущее прольет свет на прошлое, да и под силу ли ему это?!)
– Штирлиц, это бред! Понимаете?!– Мюллер сорвался на крик.– Я никогда не покрывал этого самого Хофманна!
– У вас есть право опровергать подлинность документов, группенфюрер, - ответил Штирлиц.– Судить-то вас будут в условиях демократии, гласно, с экспертизой... Опровергайте, если, конечно, сможете... Вы правильно заметили в начале нашего собеседования: кое-кому в Штатах вы бы сейчас понадобились - кладезь информации... Но трагедия Линдберга даже этим людям не позволит спасти вас: эмоции порою страшнее самых страшных фактов. Увы, но это так. Нет?
РОУМЭН, ШТИРЛИЦ, ПЕПЕ, МЮЛЛЕР (Аргентина, сорок седьмой) __________________________________________________________________________
– Где же эта чертова Вилла Хенераль Бельграно?– пробормотал Роумэн, не отрываясь от карты.– Мы же где-то рядом! Вот укрылись, гады, даже сверху не найдешь...
– Вы верно прокладывали курс?– спросил Гуарази.
– Полагаю, что да, - сказал Роумэн и снова прилип к стеклу кабины: горы и леса, леса и горы, ни дорог, ни домов, р ж а в ы е дубравы, зимние проплешины на вершинах, безмолвие...
Пилот снял наушники, протянул Гуарази:
– По-моему, вас вызывают... Говорят похоже, но это не испанский, просят Пепе.
Гуарази, не скрывая радости, - таким Роумэн видел Пепе впервые тронул его за плечо:
– Это включились наши! Молодцы! Лаки появляется в самый последний момент. Это его стиль... Как в хорошем кино...
Он присел между пилотом (<Меня зовут Хосе, если захотите обратиться ко мне дружески, а не как к командиру, я - Хосе>) и Роумэном, прижал наушники, прокричал:
– Слушаю! Это я!
– Говорит Хорхе, - голос был бесстрастный, отчетливо слышимый, говорил на сицилийском диалекте.– Не кричи так громко. Если плохо слышишь, прижми наушники...
И Гуарази сразу же понял: на земле не хотят, чтобы кто-либо слышал то, что ему сейчас скажут.
Он не ошибся; коверкая сицилийский сленг, Хорхе пророкотал:
– Я хочу получить только того, за кем вы летите... Одного его... Остальные пусть останутся там... Они нам не нужны, слышишь? Прием!
Гуарази полез за сигаретами, закурил, тяжело затянулся.
– Прием!– голос Хорхе был требовательным, раздраженным.
– Да... Слышу, - ответил Гуарази.– Все без исключения?
– До единого. Только ты и тот, за кем едешь... Возвратишься в столицу той страны, что пролетел три часа назад. Понял? Прием!
– Понял.
– У тебя есть соображения? Прием!
– Да.
– Мы их обсудим после того, как ты выполнишь приказ. Прием!
– Я бы хотел связаться с боссом.
– Босса представляю я. Он отправил меня специально, чтобы успеть тебя перехватить. Прием!
– Я хочу переговорить с ним.
– Ты поговоришь. Когда вернешься домой. Он ждет тебя и очень тебя любит, ты же знаешь... Но это приказ, Пепе. Это приказ. Прием!
Гуарази еще раз тяжело затянулся, потушил окурок о металлический пол и ответил:
– Я понял.
Роумэн, наблюдавший за разговором, спросил:
– Что-то произошло?
– Да, - ответил Гуарази.
– Хорошее?
– Да.
– А что именно?
– Ты же слышал: босс прислал людей, чтобы нас прикрывали...
– Молодец Лаки, - согласился Роумэн.– Хороший стиль.
– Зачем ты произносишь это имя при пилоте?– спросил Гуарази.– Этого нельзя делать. Никогда. Запомни впредь, если хочешь дружить с нами.
– Да, сеньор, - пошутил Роумэн.– Слушаюсь и подчиняюсь... Где же эта чертова, проклятая, нацистская Вилла?!
– Ну, хорошо, положим, я действительно в кольце, - Мюллер кончил кормить рыбок в своем диковинном, чуть не во всю стену аквариуме. Допустим, вы загнали меня в угол... Допустим...
– Это не допуск, группенфюрер. Аксиома. Дважды два - четыре. Гелену в свете той кампании, что началась в Штатах, - выгодно схватить вас и отдать американцам: <Мы, борцы против Гитлера, довели до конца свое дело!> Это - первое. Американцам, которые совершенно зациклились на коммунистической угрозе и готовы на все, чтобы нокаутировать Кремль, выгодно показать европейцам, что борьба против Советов не мешает им быть последовательными охотниками за нацистами. Это - второе. Мюллер - это Мюллер. Вы второй после Бормана, группенфюрер...
– Неверно. Я был чиновником, начальником управления. Премьер-министр, то есть канцлер, доктор Геббельс убил себя. Главный, президент рейха, преемник фюрера, гроссадмирал Денниц сидит в тюрьме, не казнен, получил пятнадцать лет, значит, ему еще осталось тринадцать, думаю, выпустят раньше, лет через пять, тогда ему будет пятьдесят девять, вполне зрелый возраст...
– Группенфюрер, вы говорите так, абы говорить? Вам нужно время, чтобы принять решение? Или вы действительно верите своим словам?