Чтение онлайн

...Сомоса был невысок, красив низкопробной красотой сутенера; видимо, подумал Роумэн, такое впечатление рождает то, что он слишком тщательно одет, уложен парикмахером и наманикюрен, - он похож на прощелыгу; настоящий мужик должен быть небрежен в одежде.

Навстречу гостям Сомоса не поднялся; кивнул Солано на кресло; Роумэну и Гуарази предложил сесть за длинный стол, за которым он, видимо, проводил заседания.

– Ну, как добрались?
– спросил Сомоса.
– Мои гвардейцы не мучали вас на дорогах? Совершенно неуправляемые люди! Откуда только в них берется эта слепая жестокость?! И церковь зовет их к добру, и в школах мы ввели специальные предметы, воспитывающие тягу к прекрасному, и по радио передаем специальные программы для родителей <Воспитывайте малышей в духе добра и нежности друг к другу>. Ничего не помогает! Иногда я думаю, а не бросить ли все это дело и не уехать куда-нибудь на остров, где нет людей, тишина и единение с всевышним...

– Я доехал благополучно. Ваше превосходительство, - ответил Гуарази, сразу же отделяя себя от Пола.
– Сердечно признателен за добрый прием и за то, что нашли время для мистера, - он кивнул на Роумэна, - который имеет вам кое-что сообщить...

– Вы американец?
– спросил Сомоса, не глядя на Роумэна.

Тот молчал, разглядывая диктатора, сидевшего в кресле чуть развалясь, закинув ногу на ногу; кресло, видимо, было на колесиках, - легкий упор ноги, и оно откатится в сторону, очень удобно.

– Вы американец?
– повторил Сомоса, по-прежнему не глядя на Роумэна.

Солано кашлянул:

– Мистер Макс, сеньор президент интересуется, американец ли вы?

– Ах, это он меня спрашивал?
– удивился Роумэн.
– Нас же здесь трое... Я просто не понял, к кому обращен вопрос сеньора президента. Да, я американец... По рождению, впрочем, немец... Я натурализовавшийся американец...

Сомоса вздохнул:

– Будь моя воля, я бы вздернул всех немцев...

– Генерал Эйзенхауэр придерживается иной точки зрения, - заметил Роумэн.
– Поскольку я возглавлял диверсионную группу в тылу рейха, он, награждая меня орденами Соединенных Штатов, сказал, что немец немцу рознь... Впрочем, никарагуанец тоже отличается от никарагуанца... Я помню, мой босс, он сейчас работает в Центральном разведывательном управлении, бросил меня с десятью мальчиками из группы <командос> на захват гитлеровских архивов... Мы там нашли занятные документы: письма одного никарагуанца великому фюреру германской нации...

Сомоса, наконец, поднял глаза на Роумэна:

– Как интересно... И кто же подписывал эти письма?

– Они у моего приятеля, лондонского журналиста, сеньор президент... Он очень силен в испанском, да и потом у него хобби: хранит в банке подписи всех выдающихся руководителей Латинской Америки...

Солано несколько растерянно посмотрел на Гуарази; тот сидел напряженно, ни один мускул на лице не дрогнул, хотя о том, что сейчас говорил Роумэн, не знал, тот не посвятил его в это; вспомнил слова Лаки Луччиано о янки; неужели Лаки, как всегда, прав?

– Интересно, - повторил Сомоса, не сводя тяжелого взгляда пронзительно-черных глаз с лица Роумэна.
– И что же ваш друг из Лондона намерен делать с этими письмами некоего никарагуанца?

– Это зависит от меня, - ответил Роумэн.
– Только от того, какой будет моя судьба...

– Я хорошо гадаю по руке, - сказал диктатор.
– Подойдите ко мне, я скажу, что вас ждет в будущем.

Роумэн поднялся, протянул Сомосе левую руку.

Тот долго, внимательно рассматривал линии его ладони, потом удивленно усмехнулся:

– Вы рано осиротели и поздно женились... Совсем недавно, судя по пересечению узелков... Вы были ранены?
– он поднял глаза на Роумэна. Перенесли тяжкое увечье? Это было года три назад? Видимо, во время войны?

– Четыре года назад, - кивнул Роумэн, - верно...

– Хорошая ладонь, - заметил Сомоса.
– Будете долго жить, если не наделаете глупостей... Характер у вас вздорный.

– Значит, именно такой характер был угоден богу, если он наградил им меня...

Сомоса ждал, что Роумэн вернется за стол, но тот полез в карман куртки; Сомоса чуть тронул ногой стол, его кресло стремительно откатилось в сторону, а из-за занавесок вышли трое гвардейцев с пистолетами в руках.

Роумэн удивился:

– Ваше превосходительство, нас обыскали в приемной...

– Что за безобразие!
– Сомоса возмутился.
– Кто позволил обыскивать моих гостей?! Солано, почему вы не сказали мне об этом?

– Я... то есть... я, - Солано явно растерялся.

– Сеньор президент, - жестко продолжил Роумэн, - ту часть разговора, которую мне предстоит провести, желательно окончить без свидетелей.

– Вы имеете в виду этих психопатов?
– он кивнул на гвардейцев.
– У них вырезаны языки, это символы, а не люди, не обращайте внимания... Хорошо натасканные охотничьи двуногие... Я весь внимание, вы что-то хотели мне показать?

Роумэн, наконец, усмехнулся:

– Они не станут стрелять, если я вытащу из кармана бумагу?

– В этом кабинете не стреляют, - ответил Сомоса.
– Наш безумный, неуправляемый, темный народ стреляет в других местах, правда, Солано?

– Да, Ваше превосходительство, наш народ непредсказуем.

– Ну почему же?
– Сомоса снова улыбнулся, он теперь постоянно улыбался, и в этом было что-то машинальное, растерянное.
– Чем больше воспитательной работы с подрастающим поколением, чем больше книг и библиотек, тем он будет предсказуемой! Мы же гуманисты, верим в торжество доброты...

Роумэн протянул ему исковое заявление Франца Брокмана.

Сомоса читал неторопливо, иногда пожимал плечами, порою удивлялся, обиженно разводя руками.

– Ну и что?
– спросил он, возвращая иск.
– Зачем вы принесли мне это? Какое я имею отношение к этому делу?

– Сеньор президент, я взял на себя миссию вернуть честным немцам то, что вами было у них конфисковано. Вы же друг Соединенных Штатов, не правда ли? Вы знаете, как мы начинаем помогать несчастной Германии восставать из пепла. В Вашингтоне не поймут вашу жестокость к тем, кто внес свою лепту в развитие нашей страны... Тем более, все немцы согласны оставить вам половину своей собственности... Это два миллиона долларов... И половину недвижимости... Это еще пять миллионов... Причем речь идет не о немедленном акте правительства... Дело можно урегулировать постепенно, к взаимной выгоде...

– Каков ваш интерес в этом предприятии?
– спросил Сомоса.

– Десять процентов. Ваше превосходительство, - ответил Гуарази.
– Мы получаем с немцев десять процентов, пять отдаем Никарагуа...

– Шесть, - поправил его Роумэн.
– Мы отдадим шесть процентов на развитие народного образования Никарагуа... Но если сеньор президент согласится выделить на четыре дня небольшой аэроплан - для моих нужд, - я отблагодарю его в случае, если операция пройдет успешно, миллионом долларов.

– Сеньор Лаки Луччиано, - сказал Пепе, чувствуя, как сгустилась атмосфера в кабинете, - и его братья готовы уделить внимание вашей столице...

– Это твои хорошие друзья, Солано?
– спросил Сомоса, скрывая зевоту.

– Да, сеньор президент.

– Ты знал, с чем они придут ко мне?

– Нет, сеньор президент.

– А если бы ты знал про их интерес? Все равно просил бы меня принять их?

– Не знаю, сеньор президент.

Гуарази, оставаясь по-прежнему недвижным, маска, а не лицо, полная флегма, ответил: